Избранные работы


НазваниеИзбранные работы
страница9/82
ТипКнига
filling-form.ru > Туризм > Книга
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   82

Миф как семиологическая система.


Поскольку в мифологии изучаются некие высказывания, эта наука является всего лишь частью более обширной науки о знаках, которую около сорока лет тому назад предложил создать Соссюр под названием семиологии. Тем не менее со времен Соссюра и иногда независимо от него ряд направлений современной научной мысли постоянно возвращается к проблеме значения; психоанализ, струк­турализм, гештальтпсихология, некоторые новые на­правления литературной критики, примером которых могут служить работы Башляра, изучают факты только в той мере, в какой они что-то значат. Но если

* Кипу — узелковое письмо: веревочки с рядом привязанных к ним узелков, цвет и расположение которых служили разными условными обозначениями.— Прим. ред.

[74]

речь заходит о значении, возникает необходимость обра­щения к семиологии. Я не хочу сказать, что все эти виды исследований равным образом относятся к семиологии; их содержание различно. Однако все они имеют одина­ковый статус: это науки о значимостях; они не удовлет­воряются поиском фактов самих по себе, они опреде­ляют и исследуют факты, что-либо значащие.

Семиология есть наука о формах, поскольку значения изучаются в ней независимо от их содержания. Мне хотелось бы сказать несколько слов о необходимости и о границах такой формальной науки. Необходимость в семиологии такая же, как и необходимость во всяком точном научном языке. (...) Нельзя говорить о структуре в терминах формы и наоборот. Вполне может быть, что в «жизни» имеется только нераздельная совокупность структур и форм. Но наука не властна над тем, что не выразимо, она должна говорить непосредственно о жиз­ни, если хочет изменить ее. Выступая против некоторых донкихотствующих сторонников синтетического подхода, носящего, увы, платонический характер, всякая научная критика должна идти на некоторую аскетичность, ми­риться с искусственностью аналитического подхода и при этом должна пользоваться соответствующими методами и языками. Если бы историческая критика не была так запугана призраком «формализма», она не была бы, вероятно, такой бесплодной; она поняла бы, что спе­цифическое изучение форм ни в чем не противоречит необходимым принципам целостности и историчности. Совсем наоборот, чем более специфичны формы той или иной системы, тем более она поддается историческому анализу. Пародируя известное изречение, я сказал бы, что небольшая доза формализма удаляет нас от Истории, а значительная формализация возвращает нас к ней. Можно ли найти лучший пример целостного анализа, чем «Святой Жене» Сартра с его одновременно формаль­ным и историческим, семиологическим и идеологическим описанием святости? Напротив, опасно рассматривать форму как двойственный объект: полуформу и полусуб­станцию, наделять форму субстанцией формы. Семиоло­гия, не выходящая за собственные рамки, не является метафизической западней: она такая же наука, как и другие, необходимая, но не исчерпывающая свой пред-

[75]

мет. Главное — это понять, что единство объяснения достигается не отсечением того или иного подхода, а, если следовать Энгельсу, диалектической взаимосвязью специальных наук, которые привлекаются в том или ином случае. То же самое относится и к мифологии: она одновременно является частью семиологии как науки формальной и идеологии как науки исторической; она изучает оформленные идеи2.

Напомню теперь, что в любого рода семиологической системе постулируется отношение между двумя элемен­тами: означающим и означаемым. Это отношение связы­вает объекты разного порядка, и поэтому оно является отношением эквивалентности, а не равенства. Необхо­димо предостеречь, что вопреки обыденному словоупо­треблению, когда мы просто говорим, что означающее выражает означаемое, во всякой семиологической систе­ме имеются не два, а три различных элемента; ведь то, что я непосредственно воспринимаю, является не после­довательностью двух элементов, а корреляцией, которая их объединяет. Следовательно, есть означающее, означа­емое и есть знак, который представляет собой результат ассоциации первых двух элементов. Например, я беру букет роз и решаю, что он будет означать мои любовные чувства. Может быть, в этом случае мы имеем лишь означаемое, розы и мои любовные чувства? Нет, это не так; в действительности имеются только розы, «отягощен­ные чувством». Однако в плане анализа мы выделяем три элемента: «отягощенные чувством» розы с полным основанием могут быть разложены на розы и любовные чувства; и розы и чувства существовали по отдельности до того, как объединиться и образовать третий объект; являющийся знаком. Если в жизни я действительно не в состоянии отделить розы от того, о чем они сообщают, то в плане анализа я не имею права смешивать розы

2 Развитие рекламы, большой прессы, иллюстрированных изданий, не говоря уже о бесчисленных пережитках коммуникативных ритуалов (ритуалов поведения в обществе) делает более настоятельным, чем когда-либо, создание семиологии как науки. Часто ли мы в течение дня попадаем в такую обстановку, где нет никаких значений? Очень редко, иногда ни разу. Вот я стою на берегу моря; оно, конечно, не несет никакого сообщения, но на берегу — сколько семиологического материа­ла: знамена, лозунги, сигналы, вывески, одежда, даже загар на те­лах - все это дано мне как множество высказываний.

[76]

как означающее и розы как знак; означающее само по себе лишено содержания, знак же содержателен, он несет смысл. Возьмем какой-нибудь темный камешек; я могу сделать его что-либо значащим различными способами, пока это означающее и только; но стоит мне наделить камешек определенным означаемым (например, он будет означать смертный приговор при тайном голосовании), как он станет знаком. Разумеется, между означающим, означаемым и знаком имеются функциональные связи (как между частью и целым), настолько тесные, что их анализ может показаться тщетным предприятием; но ско­ро мы убедимся в том, что различение этих трех элементов имеет первостепенную важность для изучения мифа как семиологической системы.

Конечно, эти три элемента имеют абсолютно формаль­ный характер и им можно придать различное содержа­ние. Приведем несколько примеров. Для Соссюра, кото­рый имел дело с семиологической системой особого рода, образцовой с методологической точки зрения, а именно с языком, означаемое представляет собой концепт, а означающее — акустический образ (психического поряд­ка); связь же концепта с акустическим образом образует знак (например, слово), то есть конкретную сущность3. Известно, что Фрейд рассматривал психику как густую сеть отношений эквивалентности, отношений значимости. Один из элементов отношения (я воздержусь от того, чтобы считать его первичным) представляет собой явный смысл поведения, другой же элемент представляет собой скрытый, или действительный, смысл (например, субстрат сновидения); что касается третьего элемента, то и в данном случае он является результатом корреляции пер­вых двух элементов. Это само сновидение в его целост­ности, неудавшееся действие или невроз, которые осмыс­ливаются как компромисс, экономия сил, осуществляемая благодаря соединению формы (первый элемент) и интенциональной функции (второй элемент). На этом примере легко убедиться, насколько важно различение знака и означающего: для Фрейда сновидение — это не столько непосредственная данность или латентное содержание,

3 Понятие слова является одним из самых спорных в лингвистике. Я пользуюсь этим термином ради простоты изложения.

[77]

сколько функциональная связь двух элементов. Наконец, в критике Сартра (этими тремя хорошо известными при­мерами я и ограничусь) означаемое представляет собой изначальный кризис личности (разлука с матерью у Бодлераxxii, называние кражи своим именем у Женеxxiii); Лите­ратура как особый дискурс образует означающее, и отно­шение между личным переживанием и дискурсом создает художественное произведение, которое можно определить как значение. Конечно, эта трехэлементная система, не­смотря на неизменность своей формы, не реализуется всегда в одном и том же виде, я еще раз подчеркиваю, что единство семиологии существует на уровне формы, а не содержания; сфера ее применения ограничена, она имеет дело только с одним языком, только с одной операцией — прочтением или расшифровкой.

В мифе мы обнаруживаем ту же трехэлементную сис­темуxxiv, о которой я только что говорил: означающее, озна­чаемое и знак. Но миф представляет собой особую систе­му и особенность эта заключается в том, что он создается на основе некоторой последовательности знаков, которая существует до него; миф является вторичной семиологической системой. Знак (то есть результат ассоциации концепта и акустического образа) первой системы ста­новится всего лишь означающим во второй системе. Стоит напомнить еще раз, что материальные носители мифического сообщения (собственно язык, фотография, живопись, реклама, ритуалы, какие-либо предметы и т. д.), какими бы различными они ни были сами по себе, как только они становятся составной частью мифа, сво­дятся к функции означивания; все они представляют собой лишь исходный материал для построения мифа;

их единство заключается в том, что все они наделяются статусом языковых средств. Идет ли речь о последо­вательности букв или о рисунке, для мифа они представ­ляют собой знаковое единство, глобальный знак, конеч­ный результат, или третий элемент первичной семиологической системы. Этот третий элемент становится первым, то есть частью той системы, которую миф надстраивает над первичной системой. Происходит как бы смещение формальной системы первичных значений на одну отмет­ку шкалы. Поскольку это смещение очень важно для анализа мифа, я попытаюсь изобразить его с помощью

[78]

следующей схемы; разумеется, пространственное распо­ложение частей схемы является здесь всего лишь мета­форой.



язык




1. означающее

2. означаемое

МИФ

3. знак

I. ОЗНАЧАЮЩЕЕ

II. ОЗНАЧАЕМОЕ




III. ЗНАК


Из схемы следует, что в мифе имеются две семиологические системы, одна из которых частично встроена в другую; во-первых, это языковая система, язык (или иные, подобные ему способы репрезентации); я буду называть его языком-объектом, поскольку он поступает в распоряжение мифа, который строит на его основе свою собственную систему; во-вторых, это сам миф; его можно называть метаязыком, потому что это второй язык, на котором говорят о первом. Когда семиолог анализи­рует метаязык, ему незачем интересоваться строением языка-объекта, учитывать особенности языковой сис­темы; он берет языковой знак в его целостности и рас­сматривает его лишь с точки зрения той роли, которую он играет в построении мифа. Вот почему семиолог с пол­ным правом одинаково подходит к письменному тексту и рисунку: ему важно в них то свойство, что оба они являются знаками, готовыми для построения мифа; и тот и другой наделены функцией означивания, и тот и другой представляют собой язык-объект.

Теперь пора привести один-два примера мифического высказывания. Первый пример я позаимствую у Валери 4: представьте себе, что я ученик пятого класса француз­ского лицея; я открываю латинскую грамматику и читаю в ней фразу, взятую из басни Эзопа или Федра: quia ego nominor leo. Я откладываю книгу и задумываюсь: во фразе есть какая-то двусмысленность. С одной стороны,

4 «Tel Quel», 1941-1943, II, р. 191.

[79]

смысл слов совершенно ясен: потому что я зовусь львом; с другой стороны, эта фраза приведена здесь явно для того, чтобы дать мне понять нечто совсем иное; обра­щаясь именно ко мне, ученику пятого класса, она ясно говорит мне: я есмь пример, который должен проиллюст­рировать правило согласования предикатива с подлежа­щим. Приходится даже признать, что эта фраза вовсе не имеет целью передать мне свой смысл, она весьма мало озабочена тем, чтобы поведать мне нечто о льве, о том, как его зовут; ее истинное конечное значение заключается в том, чтобы привлечь мое внимание к определенному типу согласования. Отсюда я делаю вывод, что передо мной особая надстроенная семиологическая система, вы­ходящая за рамки языка: ее означающее само образо­вано совокупностью знаков и само по себе является первичной семиологической системой (я зовусь львом). В остальном же формальная схема строится обычным образом: имеется означаемое (я есмь пример на правило грамматики) и есть глобальное значение, которое пред­ставляет собой результат корреляции означающего и означаемого; ведь ни именование животного львом, ни пример на грамматическое правило не даны мне по отдельности.

Возьмем другой пример. Предположим, я сижу в па­рикмахерской, мне протягивают номер журнала «Па­ри-Матч». На обложке изображен молодой африканец во французской военной форме; беря под козырек, он глядит вверх, вероятно, на развевающийся французский флаг. Таков смысл изображения. Но каким бы наивным я ни был, я прекрасно понимаю, что хочет сказать мне это изображение: оно означает, что Франция — это ве­ликая Империя, что все ее сыны, независимо от цвета кожи, верно служат под ее знаменами и что нет лучшего ответа критикам так называемой колониальной системы, чем рвение, с которым этот молодой африканец служит своим так называемым угнетателям. И в этом случае передо мной имеется надстроенная семиологическая сис­тема: здесь есть означающее, которое само представляет собой первичную семиологическую систему (африканский солдат отдает честь, как это принято во французской армии); есть означаемое (в данном случае это намерен­ное смешение принадлежности к французской нации с

[80]

воинским долгом); наконец, есть репрезентация означае­мого посредством означающего.

Прежде чем перейти к анализу каждого элемента ми­фологической системы, следует договориться о термино­логии. Теперь мы знаем, что означающее в мифе может быть рассмотрено с двух точек зрения: как результирую­щий элемент языковой системы или как исходный эле­мент системы мифологической. Следовательно, нам по­требуется два термина; в плане языка, то есть в качест­ве конечного элемента первой системы я буду называть означающее смыслом (я зовусь львом; африканский сол­дат отдает честь по-французски); в плане мифа я буду называть его формой. Что касается означаемого, то здесь не может быть двусмысленности, и мы оставим за ним наименование концепт. Третий элемент является резуль­татом корреляции первых двух; в языковой системе это знак; однако дальнейшее использование этого термина окажется неизбежно двусмысленным, поскольку в мифе (и в этом заключается его главная особенность) озна­чающее уже образовано из знаков языка. Третий эле­мент мифологической системы я буду называть значе­нием. Употребление этого слова тем более уместно, что миф действительно обладает двойной функцией: он од­новременно обозначает и оповещает, внушает и предпи­сывает.
Форма и концепт.

Означающее мифа двулико: оно является одновременно и смыслом и формой, заполнен­ным и в то же время пустым. Как смысл означающее предполагает возможность какого-то прочтения, его мож­но увидеть, оно имеет чувственную реальность (в проти­воположность языковому означающему, имеющему сугу­бо психическую природу); означающее мифа содержа­тельно: именование животного львом, приветствие афри­канского солдата — все это достаточно вероятные собы­тия, которые легко себе представить. Как целостная сово­купность языковых знаков смысл мифа имеет собствен­ную значимость, он является частью некоторого события, например, истории со львом или африканцем; в смысле уже содержится готовое значение, которое могло бы ока­заться самодостаточным, если бы им не завладел миф и

[81]

не превратил бы его в полую, паразитарную форму. Сам по себе смысл уже есть нечто законченное, он предпола­гает наличие некоторого знания, прошлого, памяти, срав­нения фактов, идей, решений.

Становясь формой, смысл лишается своей случайной конкретности, он опустошается, обедняется, история вы­ветривается из него и остается одна лишь буква. Проис­ходит парадоксальная перестановка операций чтения, аномальная регрессия смысла к форме, языкового знака к означающему мифа. Если рассматривать предложе­ние quia ego nominor leo исключительно в границах язы­ковой системы, то оно сохраняет в ней все свое богатство, полноту, всю отнесенность к конкретным событиям: я — животное, лев, обитаю в такой-то стране, возвращаюсь с охоты и тут от меня требуют, чтобы я поделился своей добычей с телкой, коровой и козой; но поскольку я самый сильный, то присваиваю себе все части добычи, приво­дя различные доводы, последний из которых заключается попросту в том, что я зовусь львом. Однако в мифе дан­ное предложение, становясь формой, не сохраняет почти ничего из этой длинной цепи событий. Смысл предложе­ния заключал в себе целую систему значимостей, относя­щихся к истории, географии, морали, зоологии. Литера­туре. Форма устранила все это богатство; возникшая в результате бедность содержания требует нового значе­ния, которое заполнило бы эту опустошенную форму. Надо отодвинуть историю со львом на задний план, что­бы освободить место для примера на грамматическое правило; надо заключить в скобки биографию африкан­ского солдата, если мы хотим освободить образ от преж­него содержания и подготовить его к приобретению но­вого означаемого.

Однако главное здесь заключается в том, что форма не уничтожает смысл, она лишь обедняет его, отодвигает на второй план, распоряжаясь им по своему усмотрению. Можно было бы подумать, что смысл обречен на смерть, но это смерть в рассрочку; смысл теряет свою собствен­ную значимость, но продолжает жить, питая собой фор­му мифа. Смысл является для формы чем-то вроде хра­нилища конкретных событий, которое всегда находится под рукой; это богатство можно то использовать, то пря­тать подальше по своему усмотрению; всё время возни-

[82]

кает необходимость, чтобы форма снова могла пустить корни в смысле и, впитав его, принять облик природы; но прежде всего форма должна иметь возможность укры­ться за смыслом. Вечная игра в прятки между смыслом и формой составляет самую суть мифа. Форма мифа — не символ; африканский солдат, отдающий честь, не яв­ляется символом Французской империи, он слишком реа­лен для этого, его образ предстает перед нами во всем своем богатстве, жизненности, непосредственности, простодушии, неоспоримости. И в то же самое время эта реальность несамостоятельна, отодвинута на второй план, как бы прозрачна; немного отступив, она вступает в сговор с явившимся к ней во всеоружии концептом «французская империя»; реальность становится заимст­вованной.

Обратимся теперь к означаемому. История, которая словно сочится из формы мифа, целиком и полностью впитывается концептом. Концепт всегда есть нечто кон­кретное, он одновременно историчен и интенционален, он является той побудительной причиной, которая вызывает к жизни миф. Пример на грамматическое правило, фран­цузская империя — это все настоящие побудительные причины сотворения мифа. Концепт помогает восстано­вить цепь причин и следствий, движущих сил и интенций. В противоположность форме концепт никоим образом не абстрактен, он всегда связан с той или иной ситуацией. Через концепт в миф вводится новая событийность: в примере на грамматическое правило, в котором факт именования животного львом предварительно лишается своих конкретных связей, оказываются названными все стороны моего существования: Время, благодаря которо­му я появился на свет в такую эпоху, когда грамматика является предметом изучения в школе; История, которая с помощью целой совокупности средств социальной сег­регации противопоставляет меня тем детям, которые не изучают латынь; школьная традиция, которая заставляет обратиться в поисках примера к Эзопу или Федру; мои собственные языковые навыки, для которых согласование предикатива с подлежащим есть примечательный факт, заслуживающий того, чтобы его проиллюстрировали. То же самое можно сказать и об африканском солдате, от­дающем честь: его смысл, выступая в качестве формы,

[83]

становится неполным, бедным, лишенным конкретных связей; как концепт «французская империя» он снова оказывается связанным со всем миром в его целостнос­ти — с Историей Франции, с ее колониальными авантю­рами, с теми трудностями, которые она переживает теперь. Если говорить точнее, в концепт впитывается не сама реальность, а скорее определенные представления о ней; при переходе от смысла к форме образ теряет ка­кое-то количество знаний, но зато вбирает в себя знания, содержащиеся в концепте. На самом деле, представле­ния, заключенные в мифологическом концепте, являются смутным знанием, сформировавшимся на основе слабых, нечетких ассоциаций. Я настоятельно подчеркиваю от­крытый характер концепта; это никоим образом не абст­рактная, стерильная сущность, а скорее конденсат не­оформившихся, неустойчивых, туманных ассоциаций; их единство и когерентность зависят прежде всего от функ­ции концепта.

В этом смысле можно утверждать, что фундаменталь­ным свойством мифологического концепта является его предназначенность: пример на грамматическое правило предназначен для определенной группы учащихся, кон­цепт «французская империя» должен затронуть тот, а не иной круг читателей; концепт точно соответствует ка­кой-то одной функции, он определяется как тяготение к чему-то. Это напоминает нам характер означаемого в другой семиологической системе — во фрейдизме: для Фрейда вторым элементом семиологической системы является латентный смысл (содержание) сновидения, не­удавшегося действия, невроза. Фрейд справедливо пола­гает, что вторичный смысл поведения является его истинным смыслом, то есть смыслом, соответствующим целостной глубинной ситуации; он представляет собой, как и мифологический концепт, истинную интенцию поступка.

Означаемое может иметь несколько означающих; именно так обстоит дело с означаемым в языке и в психо­анализе. То же самое можно сказать и о мифологиче­ском концепте: в его распоряжении имеется неограничен­ное число означающих. Можно подобрать сотни латин­ских фраз, иллюстрирующих согласование предикатива с подлежащим, можно найти сотни образов, пригодных для

[84]

обозначения концепта «французская империя». Это го­ворит о том, что в количественном отношении концепты намного беднее означающего; часто мы имеем дело все­го лишь с воспроизведением одного и того же концепта рядом означающих. Если идти от формы к концепту, то бедность и богатство окажутся в обратном отношении: качественной бедности формы, носительницы разрежен­ного смысла, соответствует богатство концепта, открыто­го навстречу всей Истории; количественному же изоби­лию форм соответствует небольшое число концептов. Повторяющаяся репрезентация одного и того же концеп­та посредством ряда форм представляет огромную цен­ность для мифолога, так как она позволяет произвести расшифровку мифа; ведь постоянство определенного типа поведения дает возможность выявить его интенцию. Ска­занное позволяет утверждать, что нет регулярного соот­ветствия между объемом означаемого и объемом озна­чающего; в языке это соответствие пропорционально, оно не выходит за пределы слова или по крайней мере какой-либо конкретной единицы. Напротив, в мифе кон­цепт может соответствовать означающему, имеющему очень большую протяженность; например, целая книга может оказаться означающим одного-единственного концепта и, наоборот, совсем краткая форма (слово или жест — даже непроизвольный, главное, чтобы он был воспринят) может стать означающим концепта, насыщен­ного очень богатой историей. Эта диспропорция между означающим и означаемым не характерна для языка, но она не является и специфической принадлежностью мифа; например, у Фрейда неудавшееся действие пред­ставляет собой такое означающее, ничтожность которого совершенно непропорциональна истинному смыслу этого действия.

Я уже говорил о том, что мифические концепты лише­ны всякой устойчивости: они могут создаваться, изме­няться, разрушаться и исчезать совсем. Именно потому, что они историчны, история очень легко может их упразд­нить. Эта неустойчивость побуждает мифолога прибегать к особой терминологии, о которой я хотел бы сказать здесь несколько слов, поскольку иногда она вызывает к себе ироническое отношение: речь идет о неологизмах. Концепт является составной частью мифа, поэтому если

[85]

мы желаем заняться расшифровкой мифов, нам надо научиться давать названия концептам. Некоторые слова можно найти в словаре: Доброта, Милосердие, Здоровье, Гуманность и т. д. Однако, поскольку мы берем эти кон­цепты из словаря, они не историчны по определению. В мифологии же чаще всего приходится давать названия эфемерным концептам, связанным с конкретными обстоя­тельствами; неологизмы в этом случае неизбежны. Ки­тай — это одно; представление, которое еще совсем не­давно имел о нем французский обыватель,— это другое; особого рода мешанину из колокольчиков, рикш и кури­лен опиума можно именовать не иначе, как китайщина. Не очень благозвучно? Остается лишь утешиться тем, что неологизмы для обозначения новых понятий никогда не произвольны: они создаются на основе вполне осмыс­ленных пропорциональных отношений 5.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   82

Похожие:

Избранные работы iconРождественский Ю. В. Общая филология
В предлагаемую читателю книгу акад. Ю. В. Рождественского вошли избранные работы по общей филологии. Выбор работ определялся, во-первых,...

Избранные работы iconНарод, религия и власть избранные статьи, очерки, эссе, максимы, афоризмы, изречения, сентенции
Все права защищены Законом Об Авторском праве и смежных правах в ред. Федеральных законов от 19. 07. 1995 n 110-фз, от 20. 07. 2004...

Избранные работы iconПредставление к награждению вносит
РФ, избранные или назначенные на должность в соответствии с Конституцией РФ и федеральными законами, а также государственные служащие,...

Избранные работы iconА. Ф. Аменд проблемы воспитания, обучения
Аменд, А. Ф. Проблемы воспитания, обучения и развития подрастающего поколения [Текст]: избранные статьи: в 2 т. / А. Ф. Аменд; под...

Избранные работы iconОоо «Ромашка» в лице генерального директора/представителя по Доверенности...
Прошу провести кадастровые работы/землеустроительные работы/геодезические работы/оценочные работы/проектные работы на объекте капитального...

Избранные работы iconНазвание работы
Автор работы: Ланговой Павел Александрович Место выполнения работы: с. Кочубеевское

Избранные работы iconРегламент осуществления кадровой работы в прокуратуре Республики Татарстан
Генерального прокурора РФ в области работы с кадрами путем оптимизации и конкретизации процедур кадровой работы. Регламент обеспечивает...

Избранные работы iconИнструкция по оформлению выпускной квалификационной работы (дипломной...
Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования

Избранные работы iconМетодические рекомендации по подготовке и защите выпускной квалификационной...
Целью работы является применение комплекса полученных теоретических знаний, а также практических умений и навыков для решения конкретных...

Избранные работы iconАнализ работы методической работы школы за 2013-2014учебный год
...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:


Все бланки и формы на filling-form.ru




При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
filling-form.ru

Поиск