Документальная история сибири XVII середина XIX вв. Владивосток


НазваниеДокументальная история сибири XVII середина XIX вв. Владивосток
страница3/19
ТипРеферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

2 Архивы и архивное дело в воеводских учреждениях Сибири

Обозначить сеть архивов XVII в. на восточных окраинах России в целом не сложно, поскольку ее формирование определялось административно-территориальным устройством региона. В Сибири, как и в европейской части страны, основой административного деления были уезды, которые образовывались по мере включения в состав России новых земель. Но управлять из Москвы отдаленной и необъятной «государевой вотчиной» на обычных началах было сложно. Поэтому в Сибири рано сложилось деление на «разряды», или военные округа, что в свою очередь также влияло на документооборот и, следовательно, на формирование архивов края, ибо, по замечанию В.О. Ключевского, «уездные воеводы были поставлены в зависимость от главных окружных воевод как высших местных военно-гражданских управителей»64.

Тобольск, основанный в 1587 г., был «столицей» всего Сибирского царства и одноименного разряда, объединявшего к 1629 г. 14 уездов в западной и центральной части Сибири. В 1629 г. образовался Томский разряд в составе 6 уездов. Назначение (1638 г.) и прибытие на Ленский волок в 1639 г. первых якутских воевод считается началом образования Ленского разряда. В 1648 г. Ленский разряд поделили на два уезда - Якутский и Илимский. К 1677 г. относится оформление еще одного разряда, Енисейского, включавшего Енисейский, Мангазейский и Нерчинский уезды. В 1681 г. к нему отошел Красноярский уезд Томского разряда, а в 1682 г. прибавились Иркутский и Албазинский уезды. К исходу XVII столетия оформилось 20 сибирских уездов на пространстве от Урала до Чукотки и от Северного Ледовитого океана до Амура65. Именно в Уездных центрах, будь то город или острог, концентрировались основные массивы архивных документов, относящихся к местному управлению.

40

Хотя на «разряд» воеводы назначались в Москве и формально подчинялись напрямую Сибирскому приказу это не умаляло роли Тобольска как общесибирского центра, в том числе и по части формирования архивов, в которых концентрировались наиболее важные документы по управлению всеми русскими владениями за Уральским хребтом. Его административно-политическое значение подчеркивалось еще и местопребыванием в городе кафедры архиепископа (в 1668-1767 гг. - митрополита), управлявшего самой крупной епархией Русской Православной церкви, пределы которой быстро расширялись усилиями приискателей «новых землиц». К сожалению, тобольские архивы XVII в. в подавляющем большинстве до нас не дошли. Считается, что первый пожар, при котором сгорела здешняя приказная изба, а с ней «всякие государевы дела и казенные и ясашные книги и десятинные и пошлинные книги», случился в ночь на Рождество 1598 г.66. Затем все повторилось в 1629 г., когда при пожаре канули в небытие практически все тобольские архивы первой трети XVII в. «Это является причиной полного отсутствия всяких сведений за это время не только о Тобольске, - писал Г.Ф.Миллер, - но и о других городах, где недостаточно заботливо относились к хранению документов, так как, получая все указы из Тобольска, они должны были туда направлять свои отпуски. Следовательно, если бы не было этого пожара, можно было бы найти все материалы собранными в Тобольске как в общем архиве, и по этой причине об этом пожаре приходится особенно сожалеть»67. Правда, как уже отмечалось, незадолго до этого, в 1626 г., в Москву была отослана в заверенных копиях часть тобольских документов. В РГАДА в фонде Сибирского приказа имеется также описание («роспись») делам, сгоревшим в 1629 г. в Тобольской съезжей избе68.

Но, к сожалению, на этом злоключения тобольских архивов не кончились. Известно, что в XVII столетии полностью или частично Тобольск горел многократно - в 1649, 1658, 1662, 1674, 1677, 1680, 1686, 1690, 1701 гг. и т.д.69. Насколько опустошительными были эти пожары, свидетельствуют описания летописцев. Например, 29 мая 1677 г. от удара молнии «бысть пожар. И выгорел на горе град Тобольск рубленой и соборная церковь, и архиерейский двор весь, и протчих 7 церквей, старой и новой приказы, и ряд, и гостин двор, и воеводские, и мирских 105 дворов, и Знаменский

41

монастырь... и дворцы - все сгорело без остатку, и все воедино время...» 70. Из другой редакции Сибирского летописного свода узнаем, что сгорела в том пожаре также и тобольская таможня, а жар оыл настолько велик, что расплавились все церковные колокола,

42

включая старинный «углецкой». Но и в этом кошмаре горожане спасали не только себя. «...Ис соборные церкви и ис приходцких церквей божие милосердие иконы и книги и протчая утварь божи-ею милостию сохранися, и государская казна болшой наряд цело ж», - подчеркивал летописец71. Из ссылок Г.Ф. Миллера на некоторые документы первой половины XVII в. и, в частности, на архивные описи, составленные в 1636-1637 гг., можно сделать вывод, что с «государской казной» спасли тогда и часть тобольского архива.

Не меньше страдали от пожаров и другие сибирские города. Например, в июне 1621 г. сгорел город Пелым, в 1642 г. - Березов и Мангазея, в октябре 1657 г. - Верхотурье72. Тарский острог горел в 1624 г., но затем был отстроен, а в 1669 г. очередной сильный пожар испепелил в городе 380 дворов, церкви, множество казенных строений, включая приказную избу и воеводский дом73. Сколько архивных документов погибало в каждом из этих случаев, определить невозможно, даже предположительно.

Вообще следует признать, что выявление сведений о том, что собой представляли воеводские архивы Сибирского царства в XVII в. - задача более трудная, нежели традиционное изучение документов тех же самых архивов. Это объясняется тем, что внутриархивная документация, в частности, описи местных архивов того периода, по которым можно было бы судить об их содержании, встречаются крайне редко. И тем ценнее для истории архивного дела выявление каждого такого документа. К рассмотрению главного из них - описи архива Якутской приказной избы, мы еще вернемся в этой главе нашего исследования. Самый же распространенный тип архивных описей XVII столетия, который выделил еще Н.Н. Оглоблин, по нынешней терминологии можно назвать «сдаточными». Появление этого типа описей связано с особенностями ведения переписки Сибирского приказа.

В тот период из Сибири в Москву бумаги поступали, как правило, целыми подборками, т.к. вследствие дальних расстояний и тягот пути воеводы ждали (кроме экстренных случаев) накопления почты и разом отсылали коллекцию своих отписок, разного рода таможенных книг, «челобитных» служилых и жилецких людей и т.п. (Только к концу XVII в. сложился порядок относительно регулярного обмена документацией между Москвой и уездами

43

Сибири. Об этом говорят указные грамоты 1697 г. якутским, иркутским, нерчинским и илимским воеводам о посылке государю «отписок» по 6 раз в год.)74. Это собрание документов непременно сопровождалось «росписью», или, выражаясь по-современному, - описью. «Росписи отпискам и книгам» составлялись кратко, включая лишь заголовки посылаемых в Москву документов. Особенность «росписей» в том, что в них обозначались не бумаги воеводского архива, а документы, которые отсылались. Поэтому Н.Н. Оглоблин не считал их описями в собственном смысле слова, хотя и признавал, что по сути они «несомненно относятся к типу архивских описей»75.

Описание документов - одно из главных направлений архивной деятельности. В XVII в. оно характерно для абсолютного большинства провинциальных архивов России, во всяком случае, тех, что формировались в уездных центрах. Первым это отметил Н.Н. Оглоблин, выделивший виды документации, характеризующие уровень архивного дела в допетровской Сибири. Прежде всего, речь идет об архивных описях, появление которых в сибирских учреждениях известно, по крайне мере, с 30-х годов XVII в. Их анализ свидетельствует об использовании подьячими сибирских приказных изб приемов и способов описания документальных материалов, отвечающих общероссийским «стандартам»76. Глухие заголовки в описях, как правило, заменяются подробными, раскрывающими главные отличительные признаки документов. Печати и подписи («приписи») почти всегда отмечаются в описях. Обозначаются внешние признаки документов: материал, на котором они написаны, наличие дефектов и следов порчи. Документы в описях обязательно датируются, а при отсутствии дат - делаются оговорки об этом. Почти непременным элементом составления описей были топографические отметки о местонахождении документов, что придавало им четко выраженный инвентарный, то есть учетный характер. Подьячие, ведавшие архивами, в описях того времени зачастую обозначали и содержание документов. Чаще всего оно давалось как подробный пересказ, с оценкой подьячими исторических фактов, изложенных в описываемых документах77.

Использование архивных описей XVII в. как обычных документов - настолько они информативны - не редкость в трудах историков. Этот прием известен еще со времен Г.Ф. Миллера, у

44

которого не раз встречаются ссылки именно на архивные описи, как на источник, например, «столпа, за приписью дьяка Григория Протопопова, отписок ко государю к Москве и в сибирские городы и остроги и из сибирских городов и острогов в Тобольск и наказных и доездных памятей и росписей о калмыцких делех и о Кучумовых внучатах, о Девлеткирее з братьею, и о государевых изменниках, о тарских, юртовских и о тюменских волостных татарех сентября с 1-го 144-го году да сентября по 1-го 145 году»78. Перед нами характерный заголовок архивного дела («столпа») с перепиской тобольской приказной избы за один делопроизводственный год (1637-й), начинавшийся и заканчивавшийся 1 сентября, когда при воеводах М.М. Темник-Ростовском и А.В. Волынском служил дьяк Г.Е. Протопопов79. Отмеченные приемы описания архивных дел свойственны в равной мере для большинства воеводских учреждений Сибири в тот период.

Иногда при структурировании описей их составители учитывали местные особенности. В качестве примера Н.Н. Оглоблин ссылался на хорошо систематизированную опись Чердынской приказной избы конца XVII в. Как уже отмечалось, здесь имелся весьма древний архив, поскольку еще во времена Ивана IV через Чердынь, столицу края Великая Пермь, шли на восток караваны, и здешняя пограничная таможня играла важную роль в сибирских делах. Хотя после 1598 г., со строительством так называемой Бабиновской дороги и Верхотурского острога, Чердынь утратила роль перевалочной базы, до 1613 г., когда центр воеводства перевели в Соликамск, город сохранял свое стратегическое значение в связях между Москвой и Сибирью80. С бумагами чердынского архива успешно работали В.Н. Татищев и Г.Ф. Миллер, но в 1792 г. страшный пожар уничтожил большую часть города и «поглатил остатки старинных памятников»81. Упоминаемая Н.Н. Оглоблиным опись относилась к 1680 г. и состояла из трех групп документации: 1) финансовой; 2) административной; 3) судной. «Эта опись, - писал он, - представляет собой очень редкий пример постановки финансовых документов впереди документов административных. Не объясняется ли это тем, что Чердынь была довольно бойким финансовым пунктом - по сбору «мягкой рухляди» и проч.»82. Как и в других регионах страны, к концу XVII в. описи, составлявшиеся в приказных избах и таможнях Сибири, служили основным средс-

45

твом учета и охраны документальных материалов, наведения и выдачи справочных сведений практического, а позднее и научного характера.

Можно говорить об унификации приказного делопроизводства и правил ведения архивов в российской провинции XVII - начала XVIII вв. Это подтверждается идентичностью делопроизводственных приемов, видовым составом документов и системой палеографических признаков, в частности, данными сфрагистики и геральдики. Интересен в этом отношении анализ изображений и надписей на сибирских печатях, являющихся уникальными памятниками делопроизводственной культуры, а также порядок их использования.

Наделение городов и острогов Сибири печатями считалось важным государственным актом и оформлялось указами московских царей. Известно, например, что по указу Василия IV (Шуйского) в июне 1607 г. были присланы печати для трех городов - Верхотурья, Тобольска и Березова83. Но в остальных городах, число коих росло по мере освоения края, воеводы всех рангов пользовались своими печатями, изготовленными на местах. Обычно ими опечатывалась ясачная казна, финансовая и служебная документация. «А в отписках своих про те печати, каковы те печати, не описывали, и на Москве в приказе Казанского дворца те печати были неведомы», - отмечалось в грамоте Михаила Федоровича в Енисейск от 19 декабря 1634 г. И в этом власти узрели способ злоупотреблений, ибо у служивых людей и целовальников, доставлявших «мягкую рухлядь» в столицу, зачастую выявлялась ее «недостача». Поэтому воеводе была выслана царская печать со строгим наказом: «...Есмя в Енисейском остроге нашу ясачную и поминоч-ную, и десятинную, и всякую мяхкую рухлядь, и иные наши дела и отпуски, и у торговых и у промышленных людей мяхкую рухлядь, и проезжие грамоты печатать тою нашею печатью»84. Всего же в 1635 г. царские печати получили сразу 16 сибирских городов. Г.Ф. Миллер, обнаружив в тобольском архиве их «роспись» (опи-

46

сание), писал: «Эти печати следует рассматривать не только как знаки удостоверения, обычно употреблявшиеся в официальной переписке, но и в связи с развитием науки о гербах». Наряду с введением единого порядка взимания «печатной пошлины» был ужесточен и порядок их применения. Старыми («своими») печатями воеводам пользоваться запрещалось, а новые нельзя было держать при себе, «велено печатать теми же государевыми печатми всякие государевы дела в съезжих избах»85.

Подлинных сибирских печатей XVII в. сохранилось мало, но, благодаря архивным документам, запечатлевшим их изображения и описания, мы знаем о них больше, чем о печатях других областей России. Сибирская эмблематика той поры наряду с четко выраженными региональными элементами непременно подчеркивала принадлежность края к Русскому государству86.

Чаще всего гербы и печати сибирских острогов XVII в. включают в качестве естественных фигур изображения зверей и птиц (соболь, лисица, олень, бобер, волк, барс, орел и т.п.), а в качестве искусственных - арматуру воинскую, лук и стрелы в различных комбинациях87. Яркий пример сочетания общегосударственной и региональной традиции - хранящаяся в Государственном Эрмитаже круглая серебряная печать Албазина. По ее центру - окруженное двойным ободком, углубленное изображение орла, держащего в левой лапе лук, а в правой - оперенную стрелу острием вниз. Вне ободка - круговая надпись: «Печать Великих Государей Сибирские земли Албазинского острогу». Композиционно она повторяет печати Иркутска (1635 г.) и Нерчинска (1692 г.), на которых также изображен орел с луком и стрелой. Появление стрелы на сибирских эмблемах уходит корнями в царствование Ивана IV. На его большой государевой печати 1577 г. гербом Сибири была стрела, опущенная вниз острием, а уже с 30-х годов XVII в. стрела присутствует на печатях Березова, Илимска, Нарыма, Обдорска, Тобольска; лук и стрела - на эмблеме Енисейска88.

47

Более полутора веков в Сибири для документов употреблялось два основных типа печатей - городские, которыми пользовались воеводы, и таможенные. (Только во второй половине XVIII в., когда создавались гербы для всех российских городов, эмблематика Сибири и Дальнего Востока претерпела изменения.) Теми и другими скреплялись официальные документы и корреспонденция, уходившая в Сибирский приказ. Обычно они различались надписью по кругу типа: «Печать царства Сибирского города Тобольска» или «Печать государевой земли Сибирской Сургутского города таможенная», а посредине оттиска - герб города. В некоторых городах гербы на таможенных и воеводских печатях отличались друг от друга89. Ненадлежащее их использование каралось очень строго. Достаточно сказать, что Соборным Уложением 1649 г. (гл. IV, ст.1-2) устанавливалась смертная казнь за изготовление поддельных грамот, печатей, приказных писем и наложение печати на «воровские», т.е. подложные документы90. Для корыстолюбивых чиновников применялись и иные наказания. Например, в указе 1700 г. по поводу беспорядков в Красноярске подьячим, уличенным в подлогах документов, повелевалось «отсечь... у обоих рук пальцы, чтобы впредь к писму были непотребны»91.

Вообще в допетровское время московские и местные власти относились к документам и архивам весьма строго. Архивы в приказных избах находились в личном ведении уездных воевод. В их переписке с Сибирским приказом и иных документах архивы упоминаются под названиями «государевы дела» или «дела прежних лет». Обычно новый воевода принимал от предшественника печать города, городские и острожные ключи, огнестрельный снаряд, денежную и хлебную казну. При этом составлялись «росписные списки» (акты приема-передачи), по которым принималась и документация: прежние наказы и грамоты; именные списки; приходные, расходные, ясачные, оброчные книги и т.п. Вступив в должность, воевода докладывал царю, когда прибыл и сколько принял в городе запасов, денег, «государевых дел» и т.д.92. В ежегодных отчетах воевод - «сметных списках» - сообщалось и об архивных описях документов. Отсутствие этих сведений могло обернуться служебными неприятностями. Так, например, Г.Я. Цветкова отмечала, что периодически назначаемые правительством ревизии - «сыски» о «лихоимствах воевод» - неоднократно фиксировали факты

48

утраты документов93. Но анализ имеющихся источников позволяет утверждать, что в допетровское время случаи умышленного уничтожения архивов в Сибири были все-таки исключением, чаще архивы страдали от пожаров и иных стихийных бедствий.

Об отношении местных властей к архивам говорит и один из первых известных нам случаев их эвакуации. Имеется в виду архив Мангазейского острога, построенного в 1601 г. на берегу реки Таз. Более полувека Мангазея была административно-торговым центром обширного уезда и местом сбора ясака. Поэтому здесь сложился довольно крупный архив, тщательно оберегаемый. Такой вывод можно сделать хотя бы потому, что архив этот в XVII в. содержал несколько сотен дел, несмотря на то, что в 1643 г. город почти весь выгорел, включая воеводский двор и съезжую избу. В 1672 г. из-за резкого оскудения пушного промысла в Мангазейском уезде город пришел в упадок и был заброшен. Жители переселились в Новую Мангазею (Туруханское зимовье), или Туруханск94. Сюда же был вывезен и мангазейский архив, состоявший главным образом из бумаг съезжей избы и таможенного двора. Это достоверный факт, позволивший историку М.И. Белову, автору книги «Мангазея», выстроить повествование в форме исторических рассказов от лица последнего мангазейского воеводы - стряпчего Данилы Тимофеевича Наумова. Он предстает перед читателем как упорный собиратель документов и исследователь архивов Сибирского приказа, Тобольска, Новой Мангазеи и Троицкого монастыря, что стоял напротив Туруханского зимовья95.

И хотя документальные источники умалчивают об «архивных» изысканиях Д.Т. Наумова в Сибири, но это не вымышленный персонаж и, надо полагать, он в самом деле мог знать немало о «златокипящей Мангазее» в пору ее заката. Именно он в 1672 г. принял «государевы дела» у мангазейского воеводы Р.М. Павлова и затем занимал эту должность в течение пяти лет96. Судя по всему, архив уездного воеводства содержался тогда должным образом. Прошло еще около семидесяти лет, и к архиву Старой Мангазеи обратился Г.Ф. Миллер. Он специально ездил в Туруханск летом 1739 г. и пробыл там около месяца. Результат его работы - сборник копий в архиве РАН (Ф.21. Оп.4. Д.21), включающий «Опись отысканным в Мангазейском архиве делам» (лл.1-12), «Экстракт из ясышных книг» 1607-1644 гг. (лл.13-72) и копии 146 докумен-

49

тов, писанных студентом В.Третьяковым97. Об архивных изысканиях Г.Ф. Миллера еще пойдет речь в следующей главе. Здесь мы лишь отметим, что, судя по его экспедиционным наблюдениям в 1733-1743 гг., даже несмотря на частые пожары и иные катаклизмы, катастрофических потерь архивных документов приказных изб в XVII столетии Сибирь, видимо, еще не знала. В автобиографии («Описание моих служб») он отмечал, что «пересмотрел и в порядок привел архивы во всех сибирских городах; також и города Чердына, и нужное списал, которые списки составляют больше 40 больших книг в десть; остатки древностей я описал и велел изобразить в лицах»98.

Внешнее обустройство приказных изб Сибири XVII в. и состояние их архивов, видимо, мало отличались от других провинциальных городов. Условия хранения архивных документов обычно ухудшались по мере увеличения их объемов. Отмечая эту тенденцию, Н.Н. Оглоблин писал: «Если недостатки зданий дурно влияли на состояние документов, то последние еще более страдали от постоянного людского соседства. Документы хранились главным образом в тех помещениях приказных зданий, где находились канцелярия и присутствия. Кроме чинов учреждения, здесь постоянно толпились посторонние люди, приходившие сюда по делам к воеводе. Как те, так и другие, находясь в постоянном соприкосновении с документами, не могли соблюдать осторожное обращение

50

с ними, но волею-неволею привыкали смотреть на них как на лишнюю обузу, стеснявшую их движения». Старые бумаги старались переместить из «палат» в «чюланы» и «амбары», «пороховые погребы» и «гостинные дворы», т.е. подсобные складские помещения. Здесь соседями архивных дел становились еще более вредные существа – мыши» 99.

Встречающиеся иногда при раскопках сибирских и дальневосточных острогов XVII в. канцелярские принадлежности также несут отпечаток общероссийской делопроизводственной культуры и традиций, уходящих в далекое прошлое. Например, обнаруженные в Мангазее футляры для вислых восковых печатей хорошо известны археологам по древнему Новгороду, где они часто попадаются в слоях XV в. и ранее100. В раскопе одного из домов Мангазеи, близ таможни, найдена кисточка для смахивания песка и чернильница из чернолощеной керамики, внутри которой сохранились даже налипшие на стенки следы чернил. Найдены также три чернильницы из поливной керамики, близкие по типу к переносным чернильницам, изготовленным из меди и известным по инвентарю московских приказов XVII в.101. Аналогичная переносная чернильница из бронзы, с ушками для подвески, найдена при раскопках Нижне-Камчатского острога102.

Наиболее распространенными средствами хранения архивных бумаг в допетровское время служили сундуки, ящики, коробьи, ларцы с замками и печатями103. Степень сохранности дошедших до нас архивов приказных изб Сибири различна, но в целом они свидетельствуют о развитой системе делопроизводства, аналогичной в общих чертах иным государственным учреждениям XVII в. «Древние акты» Сибири включают царские грамоты, отпуски, памяти, челобитные, допросные и расспросные речи, поручные записи, списки и росписи, судебные дела, различные книги (приходно-расходные, мерные, отказные и т.п.) и другие виды документов. Под «древними актами» обычно подразумеваются наиболее ранние из всех сохранившихся в крае документов. Этот термин с XIX в. употреблялся для обозначения архивных материалов допетровской Руси, а иногда и включая эпоху реформ Петра I.

Основная масса документов составлялась в виде столбцов (групп документов, объединенных последовательностью делопроизводства по темам), формировавшихся в отдельные документы и

51

дела из листовой россыпи по хронологическому или номинальному признакам. Преобладающее количество столбцов - типичная форма приказного делопроизводства XVII в.104. Хранить и пользоваться столбцами, при растущем объеме документации, было крайне сложно. Это наглядно видно из царской грамоты енисейскому воеводе Б.Д. Глебову от 11 декабря 1700 г., в которой отмечалось: «...И во всех сибирских городах нашего великого государя дел случается по все годы много, и те дела до нынешнего времени писали в столбцы на одной страницы, и в том исходило бумаги много, а дела клеили в столбцы и сбирали в годовые болшие столбцы, которые, лежа в полатах, от сырости росклеивались и гнили и мыши портили, и для справок частных ради приисков во многом разбивании с краев и в срединах те болшие столбцы дрались, и от того многие старые дела, докладные записки и указы, валяясь по разным местам в небрежении, терялись и вовсе пропадали, и многие трудности и отпускам мешкоты и остановки от того чинились»105.

Названная грамота, отправленная из Сибирского приказа в Енисейск по именному указу Петра I, - важнейший документ, появление которого связано с реформированием всего государственного делопроизводства и переходом от столбцовой формы документации к тетрадно-книжной. Для нас он интересен еще и тем, что содержал требования, способствовавшие в какой-то мере улучшению архивного дела в Сибири. Енисейск в этот период являлся центром одноименного разряда (области), включавшего огромную территорию - от Мангазеи до Иркутска и Нерчинска. Во-первых, в ней шла речь о писании деловых бумаг не в стобцах, а «в лист и на обоих сторонах в тетради», отчего расход бумаги будет меньше, «да и в тетрадях и в книгах лежат дела прочнее». Во-вторых, в грамоте подробно излагались новые правила формирования дел и описания документов, включая их оглавление и внутреннюю опись. Главной целью этой внутриархивной работы было улучшение и ускорение выдачи справок: «А впреди всякой книги написав оглавление, что в которой книге каких выписок, грамот и отписок, сказок, допросов и всяких дел по главам имяновать, какие есть выписки к выпискам, а грамоты к грамотам, а отпуски к отпускам. А также и сказки и допросы и росписи и протчие дела, какие могут именоватися, всякие под свою главизну, для того, что подъячему для справки и прииску, недолго забавлятся и в наших великого го-

52

сударя и челобитчиковых делах никакой мешкоты ни остановки б не было. И то соверша и тетрати переплетя в книгу, на корени той книги приклеить широкий ерлык, болшими словами подписать, коего стола и повытья и году или полугоду та книга, и поставить на полках по годам сряду, чтоб для справки всякое дело скоро и удобно сыскать было возможно»106. В-третьих, грамота регламентировала порядок хранения старых документов, с которых для практического использования предписывалось снять в тетради заверенные копии: «А которые прошлых лет столпы о всяких делах в Сибирском приказе и в сибирских городах обретаются, и с тех погодно сряду, что нужно и впредь для ведома надобно, выписав в тетрати, потомуж переплесть в книги и учинить такие оглавления, как писано выше сего; а подлинные по се число обретающиеся столпы впредь для справки подклея, держать в сундуках за замками и печатями в таких местах, где бы от случай пожарных и от всякой гибели было бы в сохранении». Выборочному копированию «для всякого спору» подлежали в основном государевы указы и грамоты, «каковы после 203 году (1695 г. от Р.Х. - А.К.) и в разные сибирские города посланы»107.

Как видим, Сибирь не отставала по части нововведений в делопроизводственной сфере. Правила составления бумаг и хранения архивов, установленные в 1700 г. в связи с петровской реформой делопроизводства, в сибирских канцеляриях стали применяться одновременно с другими регионами России. По видовому составу и делопроизводственным приемам материалы архивов приказных изб в Тобольске, Томске, Якутске или Нерчинске во второй половине XVII в. внешне так же мало отличались от архивов в городах европейской России, таких как, скажем, Смоленск или Воронеж108.

Отдельно стоит сказать, хотя бы кратко, об использовании архивных документов в приказных избах сибирских воевод. Быстрое расширение владений Русского государства за Уралом требовало четкого ведения документации, т.к. создание новых административных единиц нуждалось в соответствующем информационном обеспечении. Прежде всего, это касалось ведения ясачных книг и их хранения, дабы избежать повторного сбора податей и иных злоупотреблений. За этим пристально следили власти и в Тобольске, и в самой Москве. Например, в апреле 1618 г. тобольский воевода князь И.С. Куракин затребовал от кетского воеводы Ч.Ф. Челищева

53

копии ясачных окладных книг тех волостей, где он «наперед сего ясаку имал», и которые отходили к новому Енисейскому острогу109. Известен случай, когда в 1687 г., «по отписке» тобольского воеводы Ф.А. Головина, Сибирский приказ распорядился посадить в тюрьму илимского воеводу Ф.М. Павлова за то, что тот по своему «уезду ясашным людям не прислал... имянных книг»110.

На дьяках и подьячих лежала обязанность подготовки разного рода архивных выписок и справок, в том числе биографического характера. Например, в 1662 г. на основании «росходных», «окладных и имянных» книг Якутской приказной избы была составлена воеводская отписка о службах С.И. Дежнева. Фактически это его краткий послужной список за 23 года: сначала в Енисейском и Ленском острогах, а затем в дальних походах, где 19 лет выдающийся землепроходец не получал денежного и хлебного жалованья, «потому что он, Сенька, все был... на службе на Колыме и на Анадыре реках для великого государя ясачного збору и прииску новых землиц и аманатов имал»111.

Ответственность за соблюдение порядка копирования и заверения грамот, ясачных книг и иных документов лежала непосредственно на уездных воеводах или на атаманах в небольших отдаленных острогах, которым в случае необходимости поручалось, «списав список слово в слово за своими руками, прислати в Тобольск» необходимые бумаги112. Обмен документацией «прежних лет» между уездными приказными избами или острогами в XVII в. едва ли был очень интенсивным, но в целом такая практика была обычной, и она предполагала обращение к архивным бумагам.

Кроме приказных изб, в уездных центрах Сибири было еще две категории государственных учреждений, имевших свои архивы. Это таможни и кружечные дворы. Видовой состав их документации Довольно хорошо известен. В основном это «таможенные книги», являвшиеся в XVII в. главным учетным и отчетным документом, а также переписка113. Но порядок формирования самих таможенных архивов изучен недостаточно. Так, по мнению Н.Н. Оглоблина, в XVII в. свои архивы в провинции имели только учреждения, не подчинявшиеся местному воеводе, а документы остальных присутственных мест города или уезда, так или иначе ему подведомс-

54

твенных, стекались напрямую в архив приказной избы. «Описи архивов свидетельствуют, - писал он, - что документы последних учреждений (таможенных и кружечных дворов. - А.К.) хранились вместе с документами собственно воеводских архивов, но никогда не составляли отдельных архивов при своих непосредственных и ближайших начальниках»114. Однако нам представляется, что все обстояло несколько сложнее, и описанный порядок был все-таки не совсем характерен для восточных регионов России, по крайней мере, к исходу XVII столетия. Дело в том, что таможенная система Сибири формировалась с конца XVI в., когда в Русском государстве еще отсутствовало единое финансовое управление. То же самое можно сказать о кружечных дворах, которых в Сибири долгое время не было вообще, и только с 1617 г., по сообщению летописца, «в Тоболску, первее почали быть кружечьные дворы и в продаже государское горячее вино»115. В другой редакции Сибирского летописного свода уточняется, что тот кружечный двор просуществовал до 1623 г., и что к тому времени «многие дворы и животы свои испропили»116. Тогда кружечный двор в Тобольске, видимо, был в ведении воеводы. Только по указу от 22 октября 1680 г. сбор таможенных и кабацких сборов в стране, за исключением Сибири, был вверен приказу Большой казны. Но еще до этого, в середине XVII в., все таможенные дворы за Уралом были выведены из структуры местных финансовых учреждений в прямое подчинение Сибирскому приказу. Воеводы имели право лишь общего надзора за деятельностью таможенных и кабацких голов117. В некоторых городах кружечные дворы (до 1652 г. они назывались кабаками) были объединены с таможнями, имели с ними общее делопроизводство и архив, который, как и архив местного воеводы, не обособлялся тогда от текущих дел. Таможенная система Сибири постоянно совершенствовалась и к середине XVIII в. включала три вида учреждений: внутренние таможни (упразднены в 1754 г.), портовые и пограничные.

В допетровский период для таможенных и кружечных дворов действовали те же требования хранения и описания архивов, что и для приказных изб, а при смене начальных лиц - аналогичный порядок приема-передачи документов. В этом случае также составлялась опись («росписной список») имущества, текущей документации и архива, которая предоставлялась воево-

55

де, а иногда и в Сибирский приказ. Этот редкий вид документации XVII в. позволяет судить о постановке архивного дела в этой категории местных учреждений Сибири и Дальнего Востока. Сохранившиеся в фонде Сибирского приказа три «росписных списка» принадлежат таможенным избам Соликамска, Мангазеи и Нерчинска.

Из них выделяется «росписной список» Мангазейских таможенных голов 1636 г., замечательный своей древностью и особенно обстоятельным описанием архива таможенной избы118. Он открывается кратким перечнем зданий и имущества, а затем содержит подробнейшее описание документов архива, самый ранний из которых относился к 1623 г. «Это описание, - отмечал Н.Н. Оглоблин, - совершенно исключительное среди известных мне архивских описей XVII в.: нигде не приходилось встречать таких подробных и обстоятельных отметок о внешнем состоянии документов, как в мангазейском росписном списке 144 г. Это образец настоящих «инвентарных описей»: после краткого, но ясного и точного заголовка документа (здесь богатый материал для изучения терминологии таможенных документов XVII в.), идут отметки о количестве листов в документе («листье»), о состоянии всех или некоторых листов (нередки такие замечания: «а листье в книгах мыши изъели», л. 101 и др.; или: «грамота Тобольская без начала, а начало у нее отодрано, средина грамоты драно, л.130 и т.п.), о «последней статье» в книгах, вставочных «статьях» там и проч.»119.

Опись мангазейского таможенного архива имела четкую структуру: сначала шли «книги», затем «столпы» и, наконец, документы «в свертках» и «в связках». Внутри разделов документы располагались строго по хронологии. «Столпы» подбирались по содержанию: «столпы прежних проезжих грамот» со 132 г. и т.п. Опись дает подробное представление о содержании книг и даже отдельных документов. Среди них были весьма ценные, например, именные списки промышленных людей Мангазейского уезда за 1625-1633 гг., с указанием не только их имен, но и родины120. Заметим, что значение подобных документов выходит за рамки исторических сюжетов, связанных собственно с Мангазеей, и имеет, так сказать, общесибирское значение. Ведь некоторые из этих промышленников или их дети в дальнейшем проторяли пути «встречь солнцу» - на Лену, Колыму, Индигирку и далее к берегам Тихого океана.

56

Составителями «росписи» были устюжанин Иван Кокорин и Петр Брагин из Тотьмы, принимавшие дела Мангазейского таможенного двора. Их опись - едва ли не самый ранний памятник истории архивного дела в Сибири. Даже сдержанный в оценках Н.Н. Оглоблин, восхищаясь уровнем их техники описания документов, отмечал по этому поводу: «...Мне думается, что в этом маленьком факте из жизни этих маленьких людей (посадских людей из поморских городов) кроется намек на некоторую «культурность» их. С такими намеками встретимся не раз и дальше - при обозрении многих документов таможенного управления, всецело лежащего в XVII в. на плечах именно таких маленьких людей, какими были Кокорин, Брагин и т.п. посадская братия московских и сибирских городов. Оценка всей их деятельности на пользу государства внесет очень крупные и во многом новые штрихи в характеристику русской жизни XVII века...»121.

Практика обязательного приема-передачи таможенных архивов существовала в Сибири на протяжении всего XVII столетия. Но возраставшие физические объемы хранения документов, видимо, уже не позволяли делать их подробных описаний, и старым бумагам уделялось все меньше внимания. Тому пример - Нерчинский «таможенной росписной список» 1702 г., составленный новым таможенным и кружечным головою В. Поповым, принимавшим дела у своего предшественника П. Худякова. Из приложенной описи архива Нерчинской таможни видно, что это было внушительное хранилище документов, наиболее ранние из которых относились к 1648 г., но «статьи приема расположены без всякой системы, в безпорядке». Сохранилась также опись («роспись»), составленная в 1649 г. в Якутской таможне, но она касалась не всего архива, а только части его документации - таможенных книг за 1644-1648 гг. По мнению Н.Н. Оглоблина, этот документ «очень ценен для обрисовки деятельности таможенных изб»122.

К сожалению, ни один из таможенных сибирских архивов XVII в. не сохранился хотя бы в относительно цельном состоянии, в виде обособленного архивного фонда. Их материалы представлены главным образом в составе документации Сибирского приказа (РГАДА, ф.214), где они описаны в качестве фондовых включений. Всего в этом фонде имеется 955 единиц хранения, отправленных в свое время в Москву из 27 таможенных застав, и 31 единица хранения из 10 кружечных дворов Сибири ¹²³. Их пере-

57

чень124 дает представление о сети таможенных и кружечных дворов Сибири, имевших в допетровскую эпоху свои архивы, которые до наших дней не дошли.

Наряду с архивами светских учреждений ценный массив документальных источников об освоении Сибири образовался в деятельности Русской Православной церкви. В принципе, с архиво-ведческой точки зрения, появление церковных архивов Сибири логично было бы связать с учреждением архиепископской кафедры в Тобольске в 1620 г., что и сделал автор в одной из своих публикаций, посвященных этой теме125. Но такой подход следует признать все-таки схематичным, ибо церковная жизнь зародилась в Сибири намного раньше. Не случайно датой основания городов на Руси зачастую считался день освящения церкви или места ее закладки. Сохранялась эта традиция и в Сибири. Например, поставив в 1585 г. первый за Уралом «град Тюмень», воеводы В. Сукин и И. Мясной, по сообщению летописца, «домы себе устроиша, и церковь воздвигоша в прибежище християном»126. К сожалению, архивные документы ранних лет церковной колонизации Сибири крайне редки, и тому были объективные причины.

Как известно, начало христианизации народов Зауралья и Сибири совпало с крупным событием в истории православия - созданием в 1589 г. Московского патриархата. Тем самым автокефалия Русской церкви получила законченное выражение, усилилось се влияние на жизнь общества и государства. Но что характерно, отмечая историческое значение «патриаршеского поставления», официальные сибирские летописи крайне скупы конкретными известиями о церквях и монастырях за первые 30-40 лет после похода Ермака. Как редкие исключения - упоминания в «Книге записной» о возведении Троицкой церкви при «зачатии Тобольска» в 1587 г. и о том, что Пелым, основанный в 1593 г., населен «угличанами ссылными людьми за убиение царевича Димитрия, и они и город ставили... А колокол, в который заблаговестили, как царевичу Димитрию убиение на Угличе учинилось, сослан в Сибирь, в Тоболск, к церкви ко всемилостивому Спасу...»127. Этот глухой отзвук событий грядущей Смуты в летописи очень симптоматичен. Ведь земли за Уралом в церковном отношении относились тогда непосредственно к Московской епархии и, вполне очевидно, что

58

драматические события конца XVI - начала XVII вв. не способствовали расширению связей, в том числе - переписки, московских иерархов с далекой Сибирью. Поэтому, надо полагать, что каких-либо систематических архивов за этот период отложиться в сибирских монастырях просто не могло.

В свое время на это обратил внимание Г.Ф. Миллер. Немалых трудов стоило ему отыскание, главным образом в архивах приказных изб, немногих документов о строительстве первых монастырей и православных храмов в Тюмени (1600-1601 гг.), Мангазее (1603 г.), Туринске (1604 г.), Верхотурье (1604-1606 гг.), Березове (1605 г.) и т.д. Скрупулезно сопоставляя данные воеводских отписок с летописями, он не раз сетовал, что местные архивы дают об этом «только неясные указания»128. К сожалению, это замечание Г.Ф. Миллера относительно «древних актов» о церковной колонизации восточных окраин России не раз подтверждалось, и вот почему. Во-первых, абсолютное большинство этих документов погибло в пламени многочисленных пожаров, уничтожавших в XVII-XIX вв. главные церковные центры Сибири - города Тобольск и Иркутск. Во-вторых, надо думать, что создавались эти документы не часто. Слишком трудными были условия жизни первых миссионеров, да и сибирские монастыри в ту пору достатком не отличались, к тому же, как отмечал известный сибирский историк и архивист Н.Н. Бакай, их основателям «пришлось встретить совершенно неподготовленную почву для своих трудов и на первых порах претерпеть немало лишений». Это видно из двух царских грамот, посланных в 1622 г. Верхотурскому воеводе об оказании помощи монастырям: Никольскому - мужскому, и Покровскому - женскому, в которых «образов и книг, и колоколов не было и выменить нечем»129.

Что касается в целом церковных архивов допетровского периода, то, как в Москве, так и в провинции, формировались они обособленно от иных учреждений, традиционно отличаясь высокой систематизи-рованностью документальных комплексов. Еще в XVI в. Московский митрополичий дом (до 1589 г. главное учреждение Русской церкви) был крупнейшим средневековым хранилищем книг, рукописей и разрабатывал свои образцы документов, составляя из них пособия и формулярники для наглядности: «како писати от святителя наместнику», «како писати отпускная попу и другую епископию», «како писати

59

грамота игумену» и т.д. Церковные служители нередко привлекались для ведения дел в канцеляриях светских правителей страны и местных воевод. Патриарший дом, будучи фактически полуавтономной структурой, представлял собой сложную систему учреждений. В эпоху «покорения Сибири» при нем действовало несколько приказов, напоминавших по функциям государственные управленческие учреждения. Архив Московского патриаршего дома включал ряд хранилищ, содержавших крайне разнообразную по тематике текущую и старинную документацию130.

Полноценное формирование церковных архивов на территории азиатской Руси начинается с 20-х годов XVII в., когда была учреждена самостоятельная Тобольская епархия. Это важное событие в духовной и политической жизни Сибири, как и само становление новой епархии, связано с именем выдающегося церковного и политического деятеля первой трети XVII в. архиепископа Киприана (Старорусенкова) - одного из ближайших сподвижников патриарха Филарета Романова, фактического правителя страны при царе Михаиле. С прибытием «на первопрестольство свое» 30 мая 1621 г. архиепископ сибирский и тобольский Киприан развернул бурную деятельность по строительству монастырей, храмов и укреплению церковного хозяйства131. В Тобольске, рядом с Софийским собором, он приступил к возведению обширного архиерейского подворья. Здесь же размещалась его канцелярия («архиерейский приказ») и хранился епархиальный архив, который пополнялся весьма интенсивно. Об этом свидетельствует анализ записей «копийной книги», включавшей только за 1621-1626 гг. 108 различных документов, что отнюдь не исчерпывало всего объема исходящей и входящей переписки архиепископа Киприана и его преемника Макария, принявшего кафедру с апреля 1625 г.132.

Важно отметить, что содержание документов этого архива не ограничивалось делами сугубо церковными, ибо влияние архиерейского дома охватывало многие аспекты политической, экономической и культурной жизни края. Сибирские владыки считались «сильными» не только в делах духовных133. Они имели право обращаться лично к царю, и на Москве им верили порой больше, нежели воеводам. Примечательна в этом отношении царская грамота Киприану в нояоре 1621 г. В ней живописуются нравы «слуг государевых» и та-ие нюансы ведения дел в местных канцеляриях, которые не встре-

60

чаются в воеводских бумагах. «Да в сибирских же городех подьячие живут годов по дватцети и болши, и живучи забогатели, дворы и деревни у них поставлены болшие. А воевод во всех сибирских городех подьячие не слушают и всякое насилство людям чинят, и смута от них», - писал с огорчением царь. И, не доверяя светским властям, он обращался к владыке с поручением: «А которыя татаровя и остяки, и черные люди, и пашенные крестьяне учнут вам на воевод и на всяких людей, и в их насилствах бити челом, и ты б, богомолец наш, поймал у них челобитные и прислал к нам к Москве»134.

Глубокий знаток «соборного и келейного чина», а также древнерусских летописей, Киприан стремился придать своей епархии духовный блеск135. Известно, что в 1622 г. он велел собрать оставшихся живых казаков Ермака, которые поведали «како они приидоша в Сибирь и где у них с погаными бои были»136. Они же принесли владыке казачье «Написание» о тех событиях, созданное около 1600-1601 гг., послужившее документальной основой знаменитого «Синодика», представленного в позднейших летописных сводах Сибири. Мнение Г.Ф. Миллера о том, что именно архиепископ Киприан стоял у истоков сибирской литературы и летописной традиции, разделяют многие авторитетные исследователи137. Его влияние на развитие культуры края коснулось, несомненно, и церковных архивов.

Не вдаваясь опять-таки в истоки сибирского летописания, заметим, что его развитие само по себе говорит о востребованности местных архивов первой четверти XVII в. Такое заключение можно сделать, например, из упоминания В.Н. Татищевым о «Летописце тобольском», который хранился в Далматовом Успенском монастыре у архимандрита Исаакия. Его автор - ротмистр Станкевич, живший во времена Годунова, Шуйского и Михаила138. Возможно, он застал также и архиепископа Киприана, т.к. в тексте этой повести упоминался Енисейск, основанный в 1618-1619 гг.139. Вскоре появились и наиболее известные общесибирские летописи – Есиповская и Строгановская. Первая из них («О Сибири и сибирском взятии») написана подьячим Тобольского архиерейского приказа Саввой Есиповым как официальная местная летопись. Ее создание, по мнению С.В. Бахрушина, было вызвано тем, что, по ходатайству архиепископа Нектария, «прославление» Ермака и его казаков 16 февраля 1636 г. утвердили высшие власти в лице царя, патриарха и освященного собора140.

61

Этот факт проливает, на наш взгляд, некоторый свет на реальные обстоятельства использования архивов края и тех, кто был к ним приставлен. Дело в том, что Нектарий прибыл в Тобольск 1 апреля 1636 г. и вместе с ним в «приказных людех» Никифор Веревкин, назначенный вскоре енисейским воеводой. И 1 сентября того же года закончил свой труд Есипов141. Итого, исполнение поручения нового владыки заняло у него менее пяти месяцев. Создать за такой срок завершенное историческое описание, облеченное к тому же в прекрасную литературную форму, мог лишь человек подготовленный, хорошо знающий Сибирь и ее прошлое. Взяв за основу «Синодик» Киприана, он обобщил (что также требовало времени и осмысления) ряд иных источников - татарских летописей, рассказов очевидцев, архивных документов, о чем прямо указывается в одном из вариантов предисловия: «О царстве же Сибирском и о княжениях, и о иных многих, и о протчих вещех ино с летописца татарского, ино ж достоверными мужи и писань-ми испытовах»142. Понятно, что, едва прибыв на место, архиепископ Нектарий не мог сразу же поручить составление летописи любому из своих людей, например, тому же Н.Л. Веревкину, прибывшему с ним из Москвы. Выбор владыки пал на С. Есипова явно не случайно, ибо сопоставление дат, а также подчеркивающая профессионализм автора ссылка на источники, в том числе фраза - «писаньми испытовах» (т.е. изучив старые документы), говорят о том, что этот подьячий, возможно, имел непосредственное отношение к архиву архиерейского приказа и был осведомлен о составе его документов. Ведь выявление и отбор источников - один из самых трудоемких этапов исторического исследования, а он со своей задачей справился блестяще и относительно быстро.

К сожалению, о личности самого Саввы Есипова науке известно крайне мало. Документы скупы фактами о его жизни, и даже автографов летописца установлено всего два, причем оба они столь кратки, что не дают четкого представления о его почерке, что затрудняет в свою очередь палеографическое изучение текстов, идентификацию графики письма и подтверждение авторства143. о связи с этим для нашей темы особенный интерес представляет обнаруженная А.А. Преображенским в столбцах Сибирского приказа подлинная челобитная приказных людей тобольского владыки М. Трубчанинова и С. Есипова с жалобой на старца Малаха,

62

поданная 25 сентября 1640 г. Суть деяний Малаха из ее текста не ясна, но, требуя его удаления из архиерейского дома, челобитчики писали: «Старец тот ведомый вор: преже... в Софейском дому поваренную избу сжег. И ныне от него, ...боимся тово же, чтоб он Софейского дому не зажог и не покрал и иные какие пакости не учинил»144.

Подтекст челобитной будет понятнее, если учесть, что в течение всего 1640 г. в Тобольске отсутствовал владыка. Архиепископ Нектарий 7 января выехал в Москву, где, сложив с себя сан, ушел в монастырь, а его преемник на тобольской кафедре архиепископ Герасим прибыл только в январе 1641 г.145. Понятно, что эти обстоятельства налагали на служащих архиерейского приказа повышенную ответственность за сохранность имущества и, прежде всего, его ценностей, в том числе библиотеки и архива. Это совершенно очевидно, ибо едва ли М. Трубчанинов и С. Есипов в самом деле «боялись» и не нашли бы управы на того ссыльного старца. Напомним, что если дьяк Есипов был лицом гражданским, то тобольский сын боярский М.Г. Трубчанинов был крутой вояка. Еще в 1619-1625 гг., выполняя важные поручения, он возглавлял отряды служилых людей, собирал ясак, воеводствовал в Енисейске и «сыскивал» про измены146. Не исключено, что на склоне лет он нашел должность поспокойнее в приказе сибирского архипастыря. Таким образом, можно сделать вывод, что в 1636-1640 гг. именно писатель-историк Савва Есипов и бывший военный Максим Трубчанинов были непосредственно причастны к хранению архива Тобольского архиерейского дома147. И хотя не известно, сколько длилась их совместная служба до и после 1640 г., сей факт, как заметил А.А. Преображенский, безусловно, заслуживает внимания, учитывая ссылку летописца на воспоминания очевидцев «сибирского взятия».

В середине XVII столетия в ведении Московского патриархата насчитывалось 13 епархий, самой крупной из которых была Сибирская (Тобольская). К этому времени заметно возросло и число церковных архивов Сибири, т.к. пределы епархии расширились, охватив всю Восточную Сибирь, в том числе сопредельную с Китаем территорию Забайкалья. Не случайно «поставленный» на кафедру в 1664 г. архиепископ Корнелий спустя четыре года был вызван в Москву и возведен в сан митрополита «царствующего града Тобольска и всей Сибири»148. Строившиеся на присоединенных землях храмы, и в особенности монастыри, становились центрами

63

распространения книжности и хранения церковных документов. В 1664 г. возник Спасский монастырь в Якутске, а годом ранее – Усть-Киренский Троицкий монастырь. Основатель последнего иеромонах Гермоген известен еще и как строитель Спасского монастыря, возведенного в 1671 г. на Амуре близ Албазинского острога. Посланной из Москвы по царскому указу духовной миссией во главе с игуменом Феодосием на реке Селенге (в 60 км северо-западнее нынешнего города Улан-Удэ) в 1683 г. был возведен Свято-Троицкий Селенгинский мужской монастырь, а в самом конце XVII в. на берегу Байкала, при устье реки Прорвы, появилась еще одна обитель - Посольский Спасо-Преображенский монастырь, игравший позднее крупную роль в церковной и культурной жизни на юго-востоке Сибири. Анализ количественного и качественного состава церковных и монастырских библиотек второй половины XVII в. свидетельствует, что в основном это были богослужебные книги, в том числе рукописные. Наиболее распространенной светской книгой того периода было Соборное Уложение149.

Тобольская архиепископия была центром зарождения сибирской агиографической литературы. К числу ее основных памятников XVII - начала XVIII вв. относятся рассказы о местных подвижниках благочестия и чудотворных иконах («Жития» Василия Мангазейского и Симеона Верхотурского, «Повесть об Абалакской иконе богородицы» и др.)150. Ризница Софийского собора слыла богатейшей дарохранительницей архиерейского дома. Она располагала крупным собранием драгоценной церковной утвари и произведений прикладного искусства, но еще более была знаменита своей библиотекой. Здесь хранились подлинные тексты сибирских летописей, а также редкая подборка книг церковного и светского содержания, в том числе на иностранных языках. Об этом можно судить из описания библиотеки митрополита Игнатия (1700 г.); в описании ризницы наряду с ценностями упоминаются документы («заемные памяти», «росписки» и т.п.), а в «описных книгах» по разделу «архиерейской келейной казны» после перечня трех «образов» идет опись около 70 «печатных» и «письменных» книг151.

Были у казацких походов XVII в. и свои летописцы-современники из числа служителей церкви. Подтверждением тому служит Фрагмент рукописи, обнаруженный в 1954 г. в Отделе рукописной и редкой книги библиотеки Академии наук. Он содержит описание одного из первых походов на Камчатку Луки Морозко и Ивана Голыгина в 1695-1696 гг. По мнению Б.П. Полевого, автором этой

64

рукописи, составленной по рассказам казаков, является служивший на Анадыре священник Якутской соборной церкви Св. Троицы Яков Степанов. Кстати, именно отец Иаков впервые доставил в Якутск невиданное доселе «письмо на бумаге иноземские руки» - документ, писанный японскими иероглифами152.

Рассмотрев появление в Закаменной Руси архивов государственных и церковных учреждений, было бы, наверное, неправильно совсем ничего не сказать о еще одной категории архивов - личных собраниях документов, имевшихся в распоряжении жителей Сибири в XVII столетии. Строго говоря, это совершенно самостоятельная и довольно крупная архивоведческая проблема, выходящая тематически за рамки нашего исследования. Поэтому в последующих главах, касающихся сибирских архивов XVIII и первой половины XIX вв., мы будем затрагивать эти сюжеты лишь в незначительной степени, и постольку, поскольку это будет необходимо для характеристики общей картины формирования источниковой базы Сибири и Дальнего Востока этого периода.

Следует сразу признать, что обозначение для Сибири хронологического рубежа зарождения такого историко-культурного феномена, как частные или фамильные архивы, проблематично в силу особенностей социально-экономического развития региона в эпоху феодализма. Ведь, как известно, здесь не было боярских или помещичьих усадеб и вообще старинных «дворянских гнезд», этих островков цивилизации на просторах крестьянской России, где традиционно формировались и передавались по наследству родовые архивы. И, тем не менее, отдельные, хотя и разрозненные факты, позволяют коснуться этой темы.

Считается, что частное собирание исторических документов «о сибирском взятии» началось еще в конце XVI - начале XVII вв. усилиями купцов Строгановых, проявлявших исключительную заботу о своих фамильных архивах. Позднее, примерно в 30-40-е годы XVII в. Строгановы провели большую работу по их упорядочению и свезли в Соль Вычегодскую все старые бумаги, хранившиеся в их пермских, московских, калужских и прочих вотчинах. Каждый манускрипт был снабжен ярлыком с указанием даты его составления, наличия печатей, подписей и т.д. «Позже, во второй половине XVII в. мы уже не замечаем такой тщательности в работе строга-

65

новских архивистов», - писал А.А. Введенский, по мнению которого, все это могло быть связано с работой неизвестного нам автора над историческим сочинением, известным как Строгановская летопись153. Такого же мнения придерживается Е.К. Ромодановская, которая в своей статье «Строгановы и Ермак» писала: «Пересмотр вопроса о роли Строгановых в присоединении Сибири позволяет поднять значение Строгановской летописи как исторического источника, уточнив характер ее исходных материалов. Несомненно, что ее автор пользовался документами строгановского архива, не зная многих конкретных событий на местах, и это наложило отпечаток на все его сочинение; однако в своей основе эти источники были подлинными...»154.

Говорить о собирательстве документов в самой Сибири в первой половине XVII в. значительно сложнее, поскольку ее население было тогда крайне немногочисленным. И все-таки среди первоосвоителей края, несомненно, были те, кто также собирал и хранил некоторые наиболее ценные для себя документы. Например, в столбцах Якутской приказной избы есть запись от 7 июня 1640 г. о доставке личных бумаг и карт Е.П. Хабарова 155. Иногда частные архивы попадали в Сибирь вместе с их владельцами. Один такой архив «застрял» в Якутске, причем самые ранние документы в нем относились к началу XVII в. Дело в том, что, отправляясь из Москвы на воеводство, стольник П.П. Головин по какой-то причине захватил с собой и бумаги своего вотчинного архива. Большая часть этих документов относилась еще к карьере его отца боярина Головина на рубеже XVI в. и эпохи «Смутного времени». Видимо, П.П. Головину, служившему в Якутске до февраля 1644 г., пришлось оставить этот архив, когда начали следствие по его злоупотреблениям и «розни» с М.Б. Глебовым, потребовавшее изучения личных оумаг воеводы, некоторые из которых относились к его назначению и проезду на Лену 156.

В личном владении коренных сибиряков имелись тогда и редчайшие уникальные материалы, передававшиеся от поколения к поколению. Например, в 1721 г. В.Н. Татищев, будучи в Сибири, получил от раскольника рукопись «весьма древнего письма на пергаменте». Она называлась «Повесть времянных д[н]ей Нестора, черноризца Федосиева Печерского монастыря» и оканчивалась 497 г. «И оной для древности наречия и начертания, кроме того раскольника, никто списать не мог», - отмечал будущий автор «Истории Российской»157. Вполне очевидно, что обнаружение за

66

Уралом письменного памятника эпохи Киевской Руси связано с русской колонизацией края конца XVI и XVII вв. Хранились такие документы в семьях очень бережно, как драгоценная святыня, и историкам остается лишь догадываться, сколько таких памятников поглотило страшное время Раскола, с его многочисленными случаями массового самосожжения противников никонианства, о которых повествуют сибирские летописи.

Но хранение каких-либо ценных документов в среде неслужилого люда было все-таки исключением, нежели правилом. Понятно, что их обладателями могли стать лишь те, кто имел доступ в канцелярии - воеводы, дьяки, письменные головы, дети боярские и т.п. К сожалению, их архивы, если таковые и были, до нас практически не дошли, хотя редкие бумаги XVII в. в семьях сибирских служилых людей встречались и спустя полтора столетия. Например, летописи упоминают воеводу Т.А. Вындомского и его сына Вавилу, сосланного в 1663 г. «с Москвы в Тобольск... в дети боярские» 158. Один из их потомков - помещик С.Ф. Вындомский известен как археолог и собиратель древностей. Его фамилия встречается также в протоколах Археографической комиссии за 1838 г., где указано, что отставной прапорщик гвардии С.Ф. Вындомский прислал две наказные памяти, доставшиеся ему от предков. Один из них служил илимским воеводою (1659 г.), а другой был послан на собскую и обдорскую заставы (1676 г.). Решив опубликовать эти документы в «Собрании историко-юридических актов», Комиссия отметила, что «они дополняют наши сведения об образе старинного управления сибирским краем, о путях тогдашней торговли, о порядке ясачного сбора с инородцев и пр. Сверх того одним из этих актов достоверно определяется географическая точка, которую русские занимали в Восточной Сибири в половине XVII столетия» 159.

Вполне возможно, что на территории самой Сибири и Дальнего Востока родовые архивы имелись у отдельных представителей местной знати. Известно, например, что существовал обширный архив князей Гантимуровых, перешедших на русскую службу и принявших православие в 80-е годы XVII в. История этого тунгусского рода чрезвычайно интересна 160. Из документов начала 20-х годов XX в. известно, что архив Гантимуровых, сильно пострадавший в период Гражданской войны в Забайкалье, находился в селе Урульга - бывшем административном центре Степной думы 161.

67

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Похожие:

Документальная история сибири XVII середина XIX вв. Владивосток icon2. Землепроходцы Тема Русское население Сибири в XVII начале XVIII века
Рекомендовано управлением народного образования Администрации Новосибирской об-ласти

Документальная история сибири XVII середина XIX вв. Владивосток iconИстория английской духовной миссии в забайкалье начало XIX столетия
Тиваненко А. В. История Английской духовной миссии в Забайкалье. (Начало XIX столетия). Улан-Удэ, 2009

Документальная история сибири XVII середина XIX вв. Владивосток iconПояснительная записка Данное планирование составлено на основе авторской...
Данное планирование составлено на основе авторской программы «История России XIX века» А. А. Данилова, Л. Г. Косулина, М. Просвещение,...

Документальная история сибири XVII середина XIX вв. Владивосток iconИздательство саратовского университета
Франции и Англии xvii–xix вв до нынешних проблем культурного сотрудничества в Западной Польше. Особое внимание уделяется практике...

Документальная история сибири XVII середина XIX вв. Владивосток iconИздательство саратовского университета
Франции и Англии xvii–xix вв до нынешних проблем культурного сотрудничества в Западной Польше. Особое внимание уделяется практике...

Документальная история сибири XVII середина XIX вв. Владивосток iconФормирование городской среды байкальской сибири в XVIII первой половине XIX в
Д 212. 074. 05 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора исторических наук при фгбоу впо «Иркутский государственный...

Документальная история сибири XVII середина XIX вв. Владивосток iconКнига посвящена истории современной психологии с конца XIX столетия...
История современной психологии / Пер с англ. А. В. Говорунов, В. И. Кузин, Л. Л. Царук / Под ред. А. Д. Наследова. – Спб.: Изд-во...

Документальная история сибири XVII середина XIX вв. Владивосток iconГосударство и право Нового времени (XVII-XIX вв.) (В. В. Кучма)
Нового времени охватывает относительно непродолжительный период, исчисляемый приблизительно тремя столетиями. При этом в исторической...

Документальная история сибири XVII середина XIX вв. Владивосток iconСтатья Понятие свободного порта Владивосток Под свободным портом...
Настоящий Федеральный закон регулирует отношения, связанные с созданием и функционированием свободного порта Владивосток

Документальная история сибири XVII середина XIX вв. Владивосток icon«Байкал жемчужина Сибири»
Цель урока: Сформировать представление об уникальной природной жемчужине Сибири – озере Байкал

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:


Все бланки и формы на filling-form.ru




При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
filling-form.ru

Поиск