Издание осуществлено в рамках программы ^Пушкин - при поддержке Министерства иностранных дел Франции и Посольства Франции в России Перевод с французского


НазваниеИздание осуществлено в рамках программы ^Пушкин - при поддержке Министерства иностранных дел Франции и Посольства Франции в России Перевод с французского
страница38/41
ТипДокументы
filling-form.ru > Договоры > Документы
1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   41

Перевод с французского Е. Е. Щаелеевой, научная редакция А. В. Россохина

Слово «образ» пользуется дурной славой, так как, заблуждаясь, полагали, что рисунок — это калька, копия, вещь второго порядка, а психический об­раз является таким рисунком в нашем «интимном хаосе». Но если действительно образ — это нечто другое, то рисунок и картина не принадлежат больше к «в себе», как и образ. Они являются вну­тренним внешнего и внешним внутреннего, что становится возможным благодаря двойственнос­ти чувствования. Без этого мы никогда не сможем понять квазиприсутствие и предстоящую, неот­вратимую видимость, что составляет всю пробле­му воображаемого.

М. Мерло-Понти. Око и Дух

Фрейдовская теория мышления присваивает психическому образу статус посредника между бессознательным представле­нием о вещах и представлением о словах, который имеет приви­легированную роль в сознательном становлении бессознатель­ных процессов. Начиная с «Исследований истерии», процесс лечения отмечен необходимостью замещения действий словами в целях отреагирования вытесненных воспоминаний. Таким об­разом, Фрейд (1893) приходит к необходимости вычленения моторного аспекта речи, способствующего разрядке аффектов через повторное переживание воспоминания, но с наименыпи-

505


ми расходами, чем через реакцию, которая была бы адекватной (плач, месть и т. д.).

С этой точки зрения речь является определяющей состав­ляющей вторичного процесса и сознательного становления, так как представления о вещах в меньшей степени соответствуют образам, чем «мыслям» о вещах, «идеям» о вещах, которые по­теряли всю сенсорную живость восприятия. К тому же эти представления входят вместе с другими представлениями в ассоциативный процесс и составляют, таким образом, процесс мышления, который, по определению, является беспородным, Отсюда возникает необходимость перехода к представлениям о словах, чтобы придать представлениям о вещах ту сенсорную живость, которую они потеряли.

Фрейд (1923) тем не менее не исключает для представле­ний о вещах возможности стать сознательными непосредствен­но, как об этом свидетельствуют образы сновидения и галлю­цинации. Но он уточняет, что невербальное мышление — очень несовершенное средство для того, чтобы мысль стала созна­тельной, доказательством чего является изобразительность логических отношений в сновидении (р. 232).

Вербальное мышление действительно остается привилегиро­ванным инструментом аналитического опыта, так как оно позво­ляет всем частям психического аппарата быть доступными про­цессам мышления в любой момент. Беспристрастность речи дает отсрочку двум требованиям принципа удовольствия — «как воз­держиваться от представлений, вызывающих неудовольствие, так и приостанавливать представления, вызывающие удовольст­вие,— представления-цел и» (Freud, 1985, р. 384). Именно обна­ружение этого свойства речи и подтолкнуло Фрейда (1915) к выводу, что представления о словах в качестве процесса сверхин­вестирования представлений о вещах позволяют сделать воз­можной -«замену первичного процесса вторичным процессом» и допускают возникновение системы предсознательного.

Тем не менее в работе «Краткий курс психоанализа» (1938) Фрейд говорит уже о том, что речь не определяет предсознатель-ное, хотя и является главной его характеристикой: «Внутренний мир Я, включающий прежде всего процессы мышления, облада­ет свойством: быть предсознательным. Не было бы, однако, пра-

вильным рассматривать связь с мнезическими следами слова как условие наличия предсознательного: последнее скорее неза­висимо от этого условия...» (р. 27). Тогда нужно предположить существование превербальной организации мышления, предше­ствующей возникновению речи и соответствующей связыванию свободной энергии, что можно расценивать как работу связыва­ния, обеспечиваемую предсознательным, которое предшествует речи. С другой стороны, эта концепция связана с идеей о том, что мышление имеет бессознательную основу и относится к сенсор­ным ощущениям, оставленным предметами.

Гипотеза о бессознательном действительно предполагает, что существует мышление, предшествующее речи, по ту сторону речи, которое Фрейд иногда сравнивает с кантианской «вещью в себе». Задача теории мышления является в данном случае коррелятом концепции представления о вещи у Фрейда. Известно, что во многих текстах Фрейда представление о вещи понимается толь­ко как репродукция, воспроизводство вещей в том смысле, какой придает этому эмпирическая психология, а концепции образов и мнезических следов рассматриваются как способствующие тако­му взгляду. В этом эмпирическом контексте образ является копи­ей реального, репродукцией реальности и залогом адекватного знания. Оппозицией эмпирической традиции является интеллек-туалистская концепция, согласно которой основанием возникно­вения чувства и сознания является дух и жизнь речи.

В «Бессознательном» Фрейд (1915) избегает этих двух ре­шений, которые вписываются в долгую философскую тради­цию, определяя представление о вещи как «инвестирование если не непосредственных образов вещей, то, по меньшей мере, инвестирование более отдаленных мнезических следов и их производных» (р. 118 ). Давая такое определение, Фрейд опи­рается на все то, что он смог разработать относительно психи­ческого аппарата, а именно на оппозицию между восприятием, памятью и последовательностью мнезических систем; психиче­ский аппарат имеет пространственную структуру, где представ­ления связаны между собой в соответствии с различными ти­пами ассоциаций, откуда происходит идея о представлениях, значение которых определяется не столько индивидуально, сколько системой, где они закодированы. С этой точки зрения
507

представление о вещи является в меньшей

степени прямой дуп­ликацией предмета, скорее фиксированным образом, чем про­цессом вписывания в психические системы определенных ас­пектов предмета в соответствии с инвестированием влечения.

Здесь понятие «представление о вещи» связано уже с диф­ференциацией между внешними инвестированными объектами и объектами, соответствующими процессам интроекции и про­екции, которые обращаются к внешним объектам: оно соответ­ствует психической работе интериоризации и отсрочке мнезиче-ских следов, работе изобразительности объекта на основании фантазматизации, которая произрастает из работы инвестирова­ния, предшествующей восприятию объекта и речи. Именно эта галлюцинаторная работа, предшествующая восприятию, и опре­деляет в конечном счете, психоаналитическую проблематику представления как «психического представителя влечения». Речь здесь идет о диалектике между процессом инвестирования и работой изобразительности, где представление о вещи распо­лагается между ощущением (галлюцинация удовлетворения) и восприятием (галлюцинация объекта). Представление о слове, присоединяясь, продолжает рефлекторное, отражательное дви­жение, присущее аутоэротическому удовлетворению, и сохраня­ет моторику, свойственную этому «моторному образу».

Различие между ощущением и восприятием обретает всю свою значимость, когда мы рассматриваем представление о вещи, поскольку «вещь» является сначала через посредство аф­фекта и никогда не сможет стать ни полностью изобразимой, ни полностью высказанной в адекватном, тождественном дискурсе. В процессе становления бессознательных представлений созна­тельными параметр аффекта, о котором Фрейд (1915) говорит, что он соответствует «процессу разрядки», и который в его тер­минологии означает ощущение (р. 84), мешает полной редукции вытеснения как на уровне речи, так и на уровне почти галлюци­наторного репереживания некоторых воспоминаний.

Здесь интересно отметить, что если ревоспоминание полу­чило привилегированную роль в процессе становления осозна­ния, то хорошо известно, что в конце своей работы «Конструк­ции в анализе» (1937) Фрейд пересмотрел значение речевого ревоспоминания и присвоил главную роль образу и его галлю-

цинаторному возвращению. Его клинический опыт привел его к переоценке «истинности конструкции» и ее законности бла­годаря «случайному присутствию настоящих галлюцинаций в тех случаях, которые вовсе не были психотическими» (р. 278), благодаря противопоставлению работы ревоспоминания и ре­конструкции — гарантов исторической истины.

В этом контексте Фрейд добавляет, что аналитики недоста­точно оценили «этот, может быть, основной характер галлюци­нации — быть возвращением забытого события первых лет жиз­ни, чего-то, что ребенок видел или слышал в то время, когда он едва мог говорить» (р. 279). Выдвигая такую гипотезу, Фрейд дает нам возможность предположить, что галлюцинаторное ре-переживание в ходе лечения может рассматриваться как глав­ный фактор процесса осознания, в котором образ и превербаль-ное мышление занимают привилегированное положение. В этом замечательном тексте Фрейд сам проводит связь между галлю­цинацией, бредовым образованием, конструкцией в анализе и восстановлением отношений с исторической истиной. Он инту­итивно почувствовал, что работа с психотическими пациентами требует прохождения через образы, это является движением к восстановлению отношений с первоощущениями и с превер-бальным мышлением.

С этой точки зрения, образ занимает позицию посредника между вещью и словом и требует внимания как к своей «содер­жащей виртуальности», которая позволяет субъекту находить дорогу к объекту, так и к своей «медузоподобной власти» (Т1з5егоп, 1989), подвергающей субъекта опасности замкнуть­ся в квазигаллюцинаторном ослеплении, даже в психотической галлюцинации. Тот же автор уместно отмечает, что «неспособ­ность к воображению ситуации может повлечь за собой отреа-гирование, и в то же время неспособность вообразить ситуацию как осуществившуюся может привести к желанию ее осущест­вить, чтобы суметь ее вообразить, т. е. чтобы суметь ее симво­лизировать через образ» (р. 1996). Иначе говоря, на запрос пациентов обеспечить им взаимность желания, мы должны предложить им взаимность образа.

Эта переоценка образного мышления является основой раз­мышлений о роли изобразительности в лечении и о значении

509

топической и формальной регрессии (Botella et Botella, 2001); особенное значение она приобретает тогда, когда приходится работать с пациентами, у которых нет способности к формаль­ной и топической регрессии, являющимся условием осуществ­ления временной регрессии в психоаналитическом смысле.

Ф. Дюпарк (Duparc, 2005) отметил тот интерес, который вызывает у психоаналитика современное осмысление психиче­ского образа; он также настаивает на его статусе посредника в деятельности представлений — «между перцептивным обра­зом, приближенным к действию и к реальному, которые он стремится воспроизвести, и поэтическим или риторическим образом, преображенным самой речью». Он добавляет: «Этот статус посредника хорошо объясняет позитивную роль образа в оживлении мысли, которую он связывает с телом, с аффек­том и с влечением»-; но он также указывает на «возможность фиксации, когда травма сковала выработку представлений, необходимых для фантазматической конструкции субъекта, его Эдипа и его семейного романа*.

Фотография, «она меня пьянит, доводит до пресыщения»

С этой точки зрения индивидуальная психоаналитическая пси­ходрама предлагает благоприятный для развития и трениров­ки образного мышления кадр, состоящий в том, чтобы выйти из фиксированных, стереотипных и повторяющихся образов и открыться их движению, заложенному в самой структуре пове­ствования и истории. Опора на психодраматическую игру под руководством ведущего позволяет создать необходимое для формирования процесса символизации отстранение, которое является не чем иным, как возможностью для игры с образа­ми, представлениями и речью.

Будучи одной из форм психотерапии, индивидуальная пси­хоаналитическая психодрама действительно вносит изменение кадра и техники, предписываемое игрой. Парадокс аналитиче­ской психодрамы заключается в том, чтобы систематически предписывать в форме игры то, что считается препятствием для развития аналитического процесса, в частности, латерали-зацию (боковое положение, отведение в сторону) переноса и

отреагирование, моторное или вербальное. Известно, что по­вторение в игровой форме избегает сопротивления, присуще­го защитам отыгрывания как такового, но таким образом созда­ется привилегированный способ проработки для пациентов, не способных выносить трансферентное отношение, которое возникает при работе с одним аналитиком. Если двигатель про­цесса перенос и его разрешение являются основанием класси­ческого лечения, то отличия психодрамы придают большое значение кадру.

Аналитическая психодрама, теоретически разработанная в 1950-е гг. Сержем Лебовиси, Рене Дяткиным и Эвелиной и Жаном Кестемберг (Lebovici, Diatkine, Kestemberg, 1969-1970; Kestemberg, Jeammet, ^аттеГ, 1987), а позже Жаном Жиллибером (1985) и Филиппом Жамме (1981), действительно предостав­ляет экономические и топические условия для того, чтобы интерпретация была услышанной без вмешательства и в силу этого была интроецированной. Речь идет о психодраме, направ­ленной на одного пациента, с которым работает группа психо­аналитиков, в том числе ведущий игры, выполняющий роль интерпретатора, и, как минимум, четверо котерапевтов — двое мужчин и две женщины. Они являются потенциальными игро­ками. Сеанс проходит один раз в неделю и длится полчаса.

Эпизод работы в психодраме с господином А.1 позволит нам проиллюстрировать функцию образа в аналитическом ле­чении, которая способствует восстановлению отношений меж­ду телом и психикой, между ощущением и восприятием, меж-

1 Презентация психодрамы господина А. и предшествующих значимых эпизодов работы с ним была предметом статей, опубликованных в

журнале «Психоанализ и психоз*. (A. Gibeault, 2002; 2004; Murielle Gagnebin-De M'UZAN, 2003). Команда психоаналитиков включает: ведущий игры — Alain Gibeault (А. Ж.); психодрам атисты — Clement Bonnet (K. B.), Anne Enguerand (A. A.), Murielle Gagnebin (M. T), Monique Israel (M. M.), Pierre Mattar (11. M.), Laurent Muldworf (JI. M.), Brigitte Reed-Duvaille (B. P. 4.), Martha Villarino (M. B.).

С согласия господина А. иногда на сеансах психодрамы в качестве слушателей присутствуют иностранные коллеги. На этом первом се­ансе присутствовал Андрей Россохин, что, конечно же, повлияло на выбор темы сцены.
511

ду представлениями и аффектами. Зажатый между выбором: потенциальный суицид или психоз — господин А. проделал большую работу в ходе десятилетней психодрамы, что позво­лило ему подчинить свои влечения и обрести способность к дифференциации между думанием и деланием. Захваченный в течение долгого времени страхами недифференцированности по отношению к архаическому материнскому имаго, он смог постепенно опереться на отцовский перенос и обрести в нем желание преемственности с отцом. Прочитав книгу Жерара Аддада «Как я стал приемным сыном Лакана», он сумел выра­зить в игре свой фантазм быть усыновленным ведущим игры и котерапевтами, «его новой семьей».

Именно в этом контексте он и выразил в весьма красноре­чивой форме свое отношение к образу, вспоминая о посещении выставки фотографий.

После того как ведущий спросил у него, во что он желает сыграть, господин А, сложив руки, подумал некоторое время и сказал, впервые с начала сеанса посмотрев на ведущего:

Г-н А.: Ну, хорошо, почему бы не это, я не знаю точно, во ФНАКе (название магазина) проходит выставка фотографий Санкт-Петербурга... Ну, пусть будет мадам Ангеран и, гм... я, напри­мер.

А. Ж.: Итак, мадам Ангенар?..

Г-н А.: Это дама, которую я как раз встретил.

А. Ж.: Вы смотрите вместе экспозицию фотографий Санкт-Пе­тербурга, договорились? (Г-н А. кивает)... Очень хорошо. (Протагонисты занимают свои места.)

А. А.: О, а я и не знала, что в Санкт-Петербурге существуют белые ночи; а, да, это странное явление, в Санкт-Петербурге белые ночи, вы понимаете, как это?

Г-н А.: Я знал, что такое существует, но не в этом смысле.

А. А: А вы думали в каком смысле, месье?

Г-н А: Ну, во всяком случае, как только мы встретились там, вы совершали какие-то движения (А.А.: Да?), и потом я поду­мал, что это она делает.

А.А: Что казалось, что я делаю?

Г-н А: Ну, крестились (улыбается).

А. А.: Я, наверное, была под впечатлением от русских церквей, от этих пейзажей.

Г-н А: Нет, там нет церквей (продолжает улыбаться).

А. А: Да, нет церквей, это...

Г-н А: Нет церквей, вот.

А.А.: Я, должно быть, встала на колени перед этим? Нет, вам по­чудилось, что я крестилась!

Г-н А.: Ну ладно, я это придумал.

А. А.: Да, я допускаю, я была, может быть, немного возбуждена, я нахожу очень красивыми эти фотографии, это меня вооду­шевляло, великолепные цвета, это впечатление от белых но­чей, а у вас бывают белые (бессонные) ночи?

Г-н А.: Потому что это производит большое впечатление.

А. А.: Это очень необыкновенный цвет, это пространство цвета молока.

Г-н А.: Я понял, что ночь была светлой, ну и что...

А. А.: Ну и когда мы говорим — провести белую (бессонную) ночь, а?

Г-н А.: Угу.

А. А.: С вами такое происходит время от времени?

Г-н А.: Не удается уснуть.

А. А.: Да (молчание), я думаю, что там солнце не заходит?

Г-н А.: Ууу (молчание}.

А. А.: Это, должно быть, забавно, с другой стороны, когда пляшут всю ночь, гуляют везде, в Санкт-Петербурге.

Г-н А.: А там никого не было, было только покрытое льдом море.

В этом эпизоде господин А. вспоминает о возбуждении, вы­званном созерцанием фотографий Санкт-Петербурга и выра­женном посредством «безумия» посетительницы, которая крес­тится. Образ белой ночи наводит на мысль о невозможности противостоять этому возбуждению, которое мешает ему спать, тогда как образ покрытого льдом моря представляет собой кон­тринвестицию этого возбуждения. Далее он ассоциирует по по­воду беспокойства, вызываемого созерцанием фотографий:

А. А.: А вы, месье, чем занимаетесь? Вы любите фотографию, вы

ходите на такие выставки?
513

ллен уп.иоо

Г-н. А.: Да, я очень люблю, да.

А. А.: И вы...

Г-н А.: Нельзя, чтобы я много смотрел.

А. А.: Вот как!

Г-н А.: Это как картины.

А. А.: Это вам кружит голову?

Г-н А,: О, да, да, да, именно так.

А. А.: Вы находите это опасным?

Г-н А.: Э... нет, это меня пьянит.

А. А.: Это вам ударяет в голову (Г-н А:. М-м-м), волнует, пьянит?

Г-н А.: Я быстро пресыщаюсь.

А. А.: Да, это немного утомительно, я вот сейчас была немного возбуждена, вы подумали, что я крещусь, это меня воодушев­ляет, воспламеняет, может быть, именно это вы считаете опас­ным?

Г-н А.: Ну, может быть, потому что после я не знаю, что делать с...

Г-н А.: Это сваливается, тяготит.

А. А.: А мне это дает...

Г-н А.: Или это остается в голове и потом вот...

Сцена заканчивается воспоминанием о фотографиях, кото­рые делал его отец, и это мгновенно связывается с «оплеуха­ми», которые он получал, когда был маленьким. В беседе, ко­торая происходит между г-ном А. и мной, он упоминает о торможении, которое он испытывал, рисуя, что я ему интерпре­тирую как «страх, что это ему ударит в голову, что это будет слишком большим удовольствием»-.

С большой проницательностью по поводу себя г-н А. ассо­циирует на тему связи между удовольствием и страхом унич­тожения:

Г-н А: Да, потому что, когда со мной происходило, что у меня появ­лялись вещи, которые я сделал, то как только я понимал, то это меня как бы уничтожало, я не мог идти дальше, потому что, да, это так, это связано с удовольствием... это переполняет!»

Я отмечаю, что психодрама — это игра и что можно разде­лить удовольствие, поделиться им, и это не будет переполнять,

что это опыт, отличающийся от того, о котором он нам расска­зывал — о своих играх с отцом в детстве, когда играл в войну, и это «вдруг переставало быть игрой». После некоторой паузы г-н А. ассоциирует: «Да, есть убийство». Я продолжаю: «Да, есть убийство, тогда останавливают игру и говорят себе: "Боль­ше я никогда не буду играть"».

Благодаря опоре на ведущего и на всю команду г-н А. имеет возможность почувствовать роль образа в его полярности — пси­хического образа (образ) и материального образа (живописный образ). Для г-на А. образ, вероятно, был копией реального и ос­тавлял мало места для возможности воспоминания и чувствова­ния, подвергая опасности быстро «опьянить», «пресытить» и даже «уничтожить». Впечатляют слова, используемые пациен­том при описании экспозиции фотографий с видами Санкт-Пе­тербурга: созерцание образа быстро становится источником не­дифференцированного страха, из которого можно выйти, только если сразу же пресечь, примерно так же как это происходит со сновидцем, который торжествует, просыпаясь от ночного кош­мара. Мюрьелль Ганьбэн (Gagnebin, 2003) в связи с этим упоми­нала о тени образа: «Столкновение с тенями в образе может привести к множеству опасностей вплоть до доводящей до бе­зумия боли, дурманящей, на грани потери чувства и сознания» (р. 10). Тогда рискуешь оказаться перед лицом «образа, навсег­да лишенного тени» (там же), образа без глубины.

Развивая эту тему, Лора Лофер (Laufer, 2005), философ и психоаналитик, очень хорошо описывает роль образа в травмах потери: «В случае травмы может иногда произойти остановка на образе, остановка, которая может быть ужасом или ослепле­нием, провоцирующими ошеломление, изумление, и эта оста­новка замораживает все аффекты, отключает возможность вол­новаться, т. е. жить телом влечений, особенно посредством речи» (курсив мой,— АЖ.). И она добавляет: «Что есть образ без движения, как не ослепление или захват взгляда?» Это и есть как раз взгляд Медузы, который ошеломляет, лишает по­движности и превращает в камень. Выходом из этого может стать только «работа видения», предусматривающая умение «закрывать глаза» и отыскивать невидимое на границе видимо­го. В относительно недавнем ночном кошмаре г-н А. увидел,

515

«что он был хирургом, а пациент лежал на операционном сто­ле, и что операция состояла в вырезании век»: лучше он и не мог изобразить условия «работы видения» как через необходимость введения движения непрерывности и прерывности — откры­вать и закрывать глаза, чтобы образ мог обрести свою глубину поля, свою дистанцию и необходимое отстранение между субъ­ектом, который видит, и образом, на который он смотрит.

Эта работа видения является способом описания простран­ства галлюцинаторного, стремясь, конечно, к достижению идентичности восприятия, но в то же время она позволяет тре­нировать движение к идентичности мышления. Без этой темпо-ральности образ становится чистым ощущением, которое ослеп­ляет и сжигает: это «остановка на меланхолическом образе», по выражению Лоры Лофер. С этой точки зрения было бы необхо­димо сделать различие между статусом образа в патологической галлюцинации и в галлюцинаторном, т. е. по их отношению к этому качеству движения. С другой стороны, движение образа, которое открывает путь к пространству представления и исто­рии, будет отличаться от подвижности, означающей повторение без истории и стоящей на службе ощущения.

Функциональная оппозиция между восприятием и памя­тью, которую Фрейд берет у Брейера для описания непрерыв­ности психических систем, находит здесь свое подтверждение. Восприятие появляется действительно на месте мнезического следа, они не могут существовать одновременно (Freud, 1925). Одновременность никогда не является абсолютной. Там, где они сосуществуют, т. е. в психозе, наблюдается расщепление топики, а не регрессия: Жиллибер (1977) справедливо замеча­ет, что существует, с одной стороны, мнезический след в фор­ме инвестиции слова и, с другой стороны, восприятие как сти­рание этого следа в другом месте. Однако это восприятие не соответствует больше перцептивному «опыту», а является в форме «ощущения», чувства ужаса, которое выражает страх перед галлюцинаторным образом. «Представления о словах» с этого момента будут устанавливать инертную защиту от этого наводящего ужас «ощущения».

Вытеснение действительно коррелирует с потерей объекта и с проработкой этой потери как неокончательной; постоянст-

во объекта гарантирует его появление—исчезновение и симво­лические замещения его вновь-появления. А когда потеря пе­реживается как окончательная, как в психозе, постоянство за­мещается фиксированностью, движение — подвижностью, а противоречие — наложением противоположностей. Мыслить в терминах оппозиции значит упускать пространство психиче­ского конфликта, который может рассматриваться только в терминах различия. Работа с психотическими пациентами бу­дет состоять как раз в создании благоприятных условий для пе­рехода от расщепления Я, замкнутого в наложении противопо­ложностей, к пространству конфликта, основывающегося на противоречии.

Чтобы проиллюстрировать функционирование психики, Фрейд (Fdeud,1925) использует метафору волшебного блокно­та. Сознание становится возможным только в силу бессозна­тельного инвестирования, подобно тому как письмо зависит от контакта с восковой доской; но как раз потому, что этот контакт непостоянен, система восприятие-сознание и может обнов­ляться: «Если представить, что одна рука периодически убира­ет с восковой доски исписанный листок, а другая продолжает писать по поверхности волшебного блокнота, то мы сможем себе наглядно представить способ функционирования нашего аппарата восприятия, каким он мне представляется» (р. 124).

Этот намек на периодическое исчезновение листков пока­зывает, что необходимо ввести параметр темпоральности, что­бы понять структуру психического аппарата и преодолеть трудности, присущие оптическим или фотографическим моде­лям, которые не позволяют совместить синхронным образом функции восприятия (последовательность) и памяти (посто­янство). Как справедливо замечает Деррида (1967), «следы создают пространство своей записи, только позволяя себе пе­риод стирания» (р. 334). Нужно признать значение динамиче­ской точки зрения, чтобы не замкнуться на представлении о психическом аппарате в картезианском понимании простран­ства и времени, отмеченных взаимным внешним характером частей, а также осознать роль пространства и времени в функ­ционировании психики, как в неврозе, так и в психозе. Прост­ранство психического конфликта предполагает, что не сущест-
517

вует ни постоянного контакта, ни

разрыва между психически­ми системами, ни чистого восприятия, ни чистой памяти. Нео­кантианство Фрейда на определенном уровне отходит от этой дифференциации психического аппарата, являющегося ре­зультатом работы влечения; разнообразие систем не сводится к простой оппозиции позитивного и негативного.

Именно так можно понять роль первичного вытеснения, о котором Фрейд (1915) говорит, что оно может дать фиксацию влечения на представлении, и единственным механизмом кото­рого является контринвестирование. Оно действительно на­правлено на поддержание тенденции к абсолютной разрядке возбуждения и на защиту от галлюцинации удовлетворения че­рез создание фантазматического процесса и установление пер-вофантазмов. В то же время такая фиксация является основани­ем для «господства навязчивого повторения» и для «этого притяжения, осуществляемого прототипами бессознательного», о которых Фрейд (1926) говорит в связи с сопротивлением Оно (р. 88).

Первичное вытеснение устанавливает эту примитивную «инерцию» психики, которая ретроспективно дает возможность «озарения» сознания и открывания миру. Восприятие возмож­но только потому, что полное присутствие всегда находится под угрозой выпадения из памяти: оно предполагает траур абсолют­ного присутствия со времени его отрицания, рискуя быть всего лишь галлюцинацией. Бессознательное является «показателем» этой негативности, которая актуализируется через негативный процесс: сопротивление, аутоэротизм, абсолютная разрядка на­пряжения. Но эта негативность имеет право на существование и свой смысл, который не является больше негативным, а ста­новится позитивным: она дает возможность сознанию возникать и существовать и позволяет осуществиться суждению о сущест­вовании.

С этой точки зрения аналитическая работа с господином А. ясно показывает, что доступ к галлюцинаторному мог бы стать возможным только через преодоление «убийства» объекта и через выстраивание его приемлемого представления в психиче­ской жизни. Философ Мария-Жозе Мондзэн (2002) красноре­чиво формулирует последствия такой психической работы:

«Непредставимое может ожидать своей символизации только от самого видения» (р. 120). Наш пациент мог находить и нахо­дит по сей день в психодраме благоприятное место для обрете­ния видения: работа еще не завершена, но этот сеанс показал возможности пациента по улавливанию ее смысла, учитывая возрастающую способность смотреть и быть рассматриваемым в качестве фигуры инвестирования объекта и объектом, делая возможным принятие процесса дифференциации между самим собой и другим и осуществляя доступ к функционированию психической топики.

•«Что вижу я в картинах?»-

На следующем сеансе г-н А. заявляет сразу:

«Прошлый сеанс принес мне большое облегчение. Ну, я думаю, что это потому, что я сказал слово "убийство"».

Здесь мы имеем возможность подумать вместе о различии между фантазмом и реальностью: можно говорить об убийстве, не убивая. Облегчение, испытанное г-ном А., свидетельствует о его способности переживать ненависть без страха разрушения себя или объекта. Так открывается путь к различению оргазми-ческого удовольствия, удовольствия, которое приходит и уходит, и переходного удовольствия, которое обеспечивает доступ к де-сексуализированному мышлению и к сублимации. Винникотт (Winnicott, 1971) точно заметил, что опыт переходности не име­ет «кульминации» и отличается от «феноменов, опирающихся на инстинкты, у которых оргазмический элемент играет главную роль и удовлетворение тесно связано с этим кульминационным моментом» (р. 36). Это как раз то, что Фрейд (Freud, 1924) имел в виду, когда задавал себе вопрос об удовлетворении, связанном не с разрядкой количества возбуждения, а с качественным изме­рением последнего, связанным с ритмом. С этой точки зрения сублимация восходит к возможности организовывать мысли­тельные процессы, которые Фрейд (Freud, 1895) описывает в «Очерке» как относящиеся к использованию маленьких коли­честв энергии; так организуется возможность функционально­го удовольствия, связанного главным образом не с разрядкой количества возбуждения, согласно принципу инерции, а с под-

519

держанием определенного напряжения в соответствии с прин­ципом постоянства.

Господин А. теперь способен задавать себе вопросы о своем психическом функционировании, и в то время, как он размы­шляет о своем желании рисовать и о трудностях, которые он встречает, он будет стремиться понять, что он видит, когда смо­трит на картину; впервые с начала психодрамы ему удается воскресить галлюцинаторный опыт детства, который, вероят­но, и определил его травматическое видение мира.

Г-н. А,: Ну, я не могу сказать, что я верю в свет, даже хороший, но, в сущности, когда я смотрю на картину, то я спрашиваю себя, почему я вижу именно это?

А. Ж.: Сыграем сцену на эту тему? Как вы видите эту сцену?

Г-н А.: Хорошо, здесь я и кто-то другой и еще что-то, что пред­ставляет собой картину.

А. Ж.: Вы оба смотрите на две картины? На одну?

Г-н. А.: Ну да, к примеру.

А. Ж.: Кто будет этим другим?

Г-н А.: Мадам Вилларино.

А. Ж.: Мадам Вилларино...

(Начало сцены)

М. В.: Да?

Г-н А.: Ну, это как если бы из картины исходил мощный свет.

М. В.: Послушайте, это, наверное, в ваших глазах все светится, здесь такое освещение, что это освещает и вас, и картину.

Г-н А.: Не знаю почему, но я думаю о сиянии.

М. В,: О сиянии?

Г-н. А.: Однажды, когда...

М. В.: А, вы видели святых, над ними всегда ореол света.

Г-н А.: Да.

М. В.: Вы именно так видите картину?

Г-н А.: Когда я причащался, я не знаю, как это называется...

М. В.: Да...

Г-н А.: Да, была голова с...

М. В.: С вашим именем, в день вашего причастия (делает жест, изображающий религиозный образ).

Г-н А.: М-м-м.

М. В.: Ну да. Г-н А.: М-м-м.

М. В.: Вы были там, вы вышли на свет, там, где получили прича­щение, вы были озарены... благодать.

Г-н А.: Нет, нет.

М В.: Нет? Вы не верите?

Г-н А.: Нет, больше нет, сейчас нет, нет! (как если бы он изгонял

воспоминание, окрашенное разочарованием).

М В.: Но...

Г-н. А.: Нет, правда.

М. В.: Заметьте...

Г-н А.: Я не верю ни во что.

М. В.: Ну, вот та картина, ведь правда, что, когда смотришь на нее,

действительно чувствуешь себя затронутым.

Г-н А.: Это тело что-то испытывает, вот и все.

М. В.: Это благодать.

Г-н А.: Нет.

М. В.: Это вас затрагивает изнутри.

Г-н А.: М-м-м.

М. В.: А меня это иногда озаряет, проясняет мне что-то, трудно

выразить, я как бы выхожу из тумана, вот!

Г-н А.: Да, когда это видишь, испытываешь удовольствие.

М. В.: О, нет, нет, это больше, чем удовольствие; нет, нет, меня нет,

это меня изменяет, я уже больше не та.

Г-н А.: Да, но после все исчезает, уходит.

М. В.: О, нет, нет, нет, нет, у меня остается, а у вас уходит сразу

же?

Г-н А.: Ну, не то чтобы держится долго.

М. В.: Это продолжается, потому что потом я думаю, я вспоминаю!

А у вас нет? Уходит сразу же? Вы не вспоминаете потом, нет? Г-н А.: Ну (кашляет) да, да... я... да, да.

М. В.: Нет, вы не совсем уверены, а?

Г-н А.: Ну (молчание), нет, но это похоже, как однажды я увидел

Святую Деву.

М. В.: А, вы видели Святую Деву! Там...

Г-н А.: Нет, правда.

М. В.: Ну хорошо! Как это было? Это было на причащении, нет? Г-н А.: Нет.


521

520

М. В.: Нет? А как вы ее видели?

Г-н А.: Они ждали просмотра фильма «Бернадетт Субиру».

М. В.: Да, и что?

Г-н А.: Ну, я ее и увидел в отверстии крыши (улыбается).

М. В.: И тогда она вам... (протягивает вперед руки, показывая этим жестом, что она зовет и принимает), она вам...

Г-н А: Как фильм, все ждали, начали волноваться (движения боль­шего количества рук).

М. В.: И был свет? (Движения становятся более быстрыми, со­провождаются оживленными жестами рук, тон энергичный, богатый интонациями).

Г-н А.: О, да! Да! Да!.. Когда я сказал об этом кюре, но я ему об этом говорил уже давно, когда ездил на Сардинию, потому что в семье Мари (его нынешняя подруга) есть кюре. Тогда он меня спросил: «А она тебе ничего не сказала?»

М. В.: Да, ну и что же она вам сказала?

Г-н А.: Ну, ничего особенного.

М. В.: Что же она вам сказала о... Вы же все-таки ее видели.

Г-н А. (молчание).

М. В.: Она вам ничего не сказала?

Г-н А.: Нет, нет.

М. В.: А почему, это вас испугало, нет?

Г-н А.: О нет! Нет, нет! Я не испугался, нет, нет, о нет, она ничего не сказала.

М. В.: Тогда там я не знала, что это может происходить так. Вам же повезло, что вы были озарены, просветлены вот так, пото­му что я вижу такой свет только в музеях, иногда я чувствую себя захваченной, что я...

Г-н А.: (прерывая и говоря отчетливо, более громко). Нет, я, ну да, но что я-то вижу в картинах?

М. В.: Да, это как Святая Дева.

Г-н А.: Я вижу другое, если это присутствует.

М. В.: Да, что вы видите?

Г-н А.: Ну, я об этом ничего не знаю, это мне позволяет видеть другое (сильно кашляет).

М. В.: Посмотрите вон на ту картину, которая как раз напротив (см. фото на следующей странице).

Г-н. А.: М-м-м.

М. В.: А вы, что вы видите? Что такое вы видите?

Г-н А.: Синее, там? (Очень оживленно).

М. В.: Да? Это позволяет вам увидеть что-то свое?

Г-н А.; Ну, то, что я там вижу, гм, это вагина.

М. В.: А! Заметьте, вы абсолютно правы, это, кроме того, и огром­ная вагина (г-н Л. кашляет), но...

Г-н А.: Ну, это всегда огромно.

М. В.: Нет, но подождите, вагина, там что-то есть, есть что-то внутри.

Г-н А.: Ну, да, я не знаю, как это называется.

М. В.: Хорошо, что это такое? Поскольку это вагина, то что-то есть внутри? Что это? Что вы там видите?

Г-н А.: Там, это...

М. В.: Ну, подождите, она же не пустая, эта вагина.

Г-н А.: М-м-м.

М. В.: Это что-то, что как раз выходит, что-то, что появляется, я не очень хорошо вижу.

(Молчание.)

Г-н А.: Это? (Ссомнением)

М. В.: А вы, что вы видите?

Г-н А.: Ну, да, да, да, я вижу фаллос.

М. В.: Это выходит, заметьте, вы говорите, что это огромно, а я бы там, может быть, тоже увидела ребенка, который выходит, ведь именно так это происходит?

Г-н А.: Да, а там ничего не видно.

М. В.: Ну, хорошо.

Г-н А.: Когда выходит.

М. В.: Это полное ослепление.

Г-н А.: А! Я ничего об этом не знаю.

М. В.: А мне кажется, что виден свет, белый свет.

Г-н А.: Вне отверстия, все светится и, гм, ослепляет.

М. В.: Ослепляет, да!

А. Ж.: Хорошо.

(Л. Ж. и г-н А. садятся.)

Г-н А.: Ну, там, я думаю о рождении.

А. Ж.: А можно ли рождаться без ослепления? Без помрачения зрения?

Г-н, А.: М-м, ну, я был ослеплен, гм, ненавистью к своему отцу тогда!

А. Ж.: Но в то же самое время речь идет не только о ненависти, но и о любви, вы же способны представить себе, что было раньше, когда вы были полностью ослеплены, даже в исступлении, и по­нять что-то в вашей истории. Человек в истории (господин Л. начал сеанс с того, что заговорил о книге, которую он недавно купил,— « Человек перед лицом истории») означает, что речь идет об истории с большой буквы И, но что касается вас, то и у вас есть своя собственная история (г-н А.: Да), история, которую вы прошли и которую до этого момента мы с вами разделяли. Я считаю, что возделывание умения быть гораздо менее ослеп­ленным, чем в прошлом (г-н А.: Да), очень важно и позволяет поддерживать связь с прошлым, не думая об убийце, и сепари­роваться, не думая, что это приведет к абсолютному вакууму. Видите ли, в своем опыте вы пережили нечто глубоко эмоцио­нальное, что свойственно всем человеческим существам. Я ду­маю, что теперь благодаря той работе, которую мы делаем вме­сте, вы сможете находить и использовать слова и понимать свою историю и тем самым лучше представлять себе жизнь.

Сеанс заканчивается упоминанием о трудностях в любви, которые вписываются отныне в контекст страха кастрации и в контекст запрета и торможения, что можно было бы квалифи­цировать как невротический уровень. Этот последний сеанс свидетельствует о способности г-на А. к проработке и о его трансферентном доверии, которое позволило ему впервые го­ворить о своих галлюцинациях.

Возникает вопрос, не отсылает ли воспоминание о галлюци­наторном видении Девы в идентификации с Бернадетт Субиру, девушкой из Лурда, к его первичному психотическому опыту, не соответствует ли это той динамике, которую описал Фрейд исходя из паранойяльной проекции у Шребера. Без установле­ния возможности разрыва в комплексе галлюцинация/воспри­ятие, который соответствует негативному галлюцинаторному процессу, проекция может осуществляться только на внешнюю реальность в смешении внутреннего и внешнего, что соответст­вует позитивной патологической галлюцинации.

Г-н А. находит точные выражения для описания функции видения: «Это тело что-то испытывает». «Я вижу другое, если
525

это присутствует». Действительно, когда он смотрит на пейзаж картины в зале психодрамы, он видит сначала вагину; в симво­лическом уравнении образное мышление остается сексуализи-рованным. Но он также вспоминает о рождении и об ослепле­нии перед лицом слишком большого присутствия объекта, что с таким же успехом отсылает и к слишком большому отсутст­вию. Образ туннеля» в конце которого вспыхивает ослепитель­ный белый свет,— об этом также говорит и опыт, описанный пациентами, которые побывали в глубокой коме и выходили из промежуточного состояния между жизнью и смертью.

Поль-Клод Ракамье (Racamier, 1987) описывал эту психо­тическую катастрофу в тех же терминах, что и наш пациент, и в этом он усматривал влияние фантазма аутопорождения, от­меченного скорее ощущением, чем представлением: «На мой взгляд, очевидным и самым важным здесь является то, что ак­тивация этого "фантазма" (аутопорождения) привносит очень редкую модификацию в психическую жизнь субъекта. Она устанавливает то, что я буду называть белым психическим со­бытием (подчеркиваю: психическим). Белое: озаряющее, как молния, создающее эффект вспышки, который ослепляет. Так­же можно сразу уточнить: это психическое событие является тем, что в точности соответствует первичной катастрофе. В ис­тории психоза это является другим и более отчетливым про­цессом, чем простая дезинвестиция. Конечно же, это требует мощного отрицания. Но есть не только отрицание: есть уста­новление и активация этого чрезвычайно соблазнительного фантазма. И я говорю об этом еще и потому, что аутопорожде-ние полностью вписывается в нарциссическое соблазнение. Тот, кто достигает этого регистра, оказывается засвеченным этим белым событием, одновременно чарующим и ужасающим, ко­торое образует в психической жизни пустоту и может быть преодолено только при помощи бредовой организации» (р. 38).

Со своей стороны, Пьера Оланье (Aulagnier, 1985) сравнива­ла этот галлюцинаторный опыт с ощущением руки, хватающей­ся за скалу и постоянно соскальзывающей в пропасть, как бы захваченной головокружительным вихрем. Единственный вы­ход, дабы не утонуть в этом падении без представлений,— созда­вать бредовые образы, например, преследующих вас врагов.

Господин А. понимает, что этот психотический кризис связан с ненавистью, и он может об этом говорить, ибо сумел раскрыть в себе способность к любви через инвестирование психодрамы, сила которой измеряется креативным инвестированием, которое она создает у него и у всех членов команды. Работа символиза­ции — это также работа совместного творчества, происходящая между пациентом и аналитиком на «переходной испытательной площадке» (Winnicott, 1951), которой психодраматическая сце­на придает вещественную и наглядную форму. Господин А. еще не начал заниматься рисованием, но теперь он обладает инстру­ментарием глубинного понимания причин торможения в своих занятиях живописью, а также и в своих любовных отношениях.

Символизация и синергия ощущений

Благодаря работе психодрамы г-н А. смог проработать свой •«эстетический конфликт», который Мельцер (Meltzer, 1988) описывает как опыт поглощающего присутствия объекта: кра­сота матери не может быть ассимилирована ребенком, если разрыв между «внешним обликом "прекрасной" матери, кото­рый доступен органам чувств», и «ее внутренней загадочнос­тью, которая должна быть интерпретирована и переработана творческим воображением» (р. 43), слишком большой. Как справедливо замечает Мельцер, ребенок «в итоге попадает в неизведанную страну, язык жителей которой ему неизвестен, равно как и расхожие сигналы невербальной коммуникации. Мать является для него загадкой — с улыбкой Джоконды и му­зыкой голоса, постоянно перетекающей из мажорных тонов в минорные, и наоборот» (там же),

В случае г-на А. живопись и музыка переплетаются и помо­гают понять его опыт, который не смог переработать «двусмыс­ленные послания» матери, что и привело его к психотической смуте и к невозможности интегрировать интеллектуальную, эмоциональную и артистическую креативность. С точки зрения Биона здесь нужно работать над трансформацией бета-элемен­тов, соответствующих интрузивным и неперерабатываемым ощущениям, в альфа -элементы, способствующие формирова­нию мышления, сновидений и фантазмов. Об этом же писал и

527

Лапланш (Laplanche, 1987), упоминая в своей теории генерали­зованного соблазнения о необходимости для ребенка перераба­тывать загадочные послания матери.

На последнем перед летним отпуском сеансе г-н А. впер­вые вспомнил, как был оставлен родителями, несмотря на их присутствие, наедине со своими чувствами и непонятными ощущениями. Задавая себе вопрос о причинах того, почему он ассоциировал расставание как пустоту, он спросил себя, не по­кидали ли его в раннем детстве. На мой вопрос, о каком време­ни идет речь, он ответил: «О четырехлетнем возрасте»,— и про­должил, поправляясь: «Я не помню себя в четыре года, но раньше, когда я еще был в коляске, вокруг было полное молча­ние. Родители были рядом, но не разговаривали, они ссори­лись, а я ничего не понимал, это были слова без звуков». Он нам объясняет, что ссора была связана с квартплатой, которую тре­бовал домовладелец, что отец не заплатил вовремя, и потом добавляет: «Примерно так же я себя чувствую сегодня».

Именно невозможность интегрировать эти ощущения и при­вела господина А. к выстраиванию отношений с другим только в модусе либо слишком большого отсутствия, либо большого при­сутствия, как это делал ребенок в коляске, который был не в со­стоянии понять «слова без звуков»: странное выражение г-на А. для обозначения «звуков без слов», непонятного шума, эквива­лентного «словам без звуков», разрушающему молчанию со сто­роны родителей, связанному в силу конфликта с дезинвестирова­нием и с пренебрежением к эмоциональной жизни ребенка.

Это воспоминание ребенка, брошенного на произвол судьбы, не способного интегрировать послания родителей, привело госпо­дина А. к сверхинвестированию зрительных ощущений вплоть до галлюцинации. А как же обстоит дело с другими органами чувств? Г-н А. поделился своими размышлениями о причинах того, почему его так преследовало слово «прогорклый». Это яви­лось для него возможностью осознать свое отвержение всякой сенсорики, так как слово «прогорклость» («rance») отсылало к «блужданию» («l’errance»), а отсюда — к «прогорклому молоку» («lait rance»), запах, вкус и цвет которого он никогда не мог вы­носить. Играя со словом «прогорклость», он вынужден был пе­рейти к вещи и наглядно представить, тоже впервые, первичные

отношения со своей матерью на уровне запахов и прикосновений. Сказав: «Моя мать плохо пахла»,— г-н А. ассоциирует по поводу движения своего влечения, что заканчивается инсайтом: «Я в то время чувствовал прогорклость»,— и потом: «Я разрушаю все» — и: «Как только я прикасаюсь к чему-нибудь... фу!»

Таким образом, грудной ребенок отверг мать на уровне так­тильных, обонятельных и вкусовых ощущений, которые пере­живались как плохие и деструктивные.

Во время этой сцены пациент начинает говорить о скверных запахах своего отца, который «пукал», что раньше считалось признаком мужественности, но мужественности деструктивной, так как телесные газы связывались с газовыми камерами нацист­ских концлагерей. Отец и дедушка по отцовской линии во вре­мя Второй Мировой войны сотрудничали с немцами, что заста­вило г-на А. отойти от всякой мужской идентификации, если не считать садистическую. При разыгрывании мизансцены с пло­хими запахами обоих родителей он обрел средства для более эмоционального понимания того, что первосцена имела для него деструктивное значение, а именно анально-садистическое.

После эпизода, касающегося полисемии слова «прогорк­лость», в общении с ведущим г-н А. осознает отвержение свое­го тела и своих ощущений так же, как и родительских объек­тов, которые полностью лишили его средств для того, чтобы чувствовать, осмысливать и открывать этот мир:

Г-н А.: Угу (молчание) я не знаю (молчание) ну да, я, я не знаю почему. Но тогда, если я думаю о том, как пукал мой отец, это наводит меня на мысль о газе, о чем вы говорили, бр-р-р (со­провождая мимикой), ну тогда это еще и истребление, а я дей­ствительно всегда нахожусь внутри.

А. Ж.: Я думаю, что то, о чем вы вспоминаете, говорит о том, что все мы имеем тело (г-н А.: Да) и что ощущения и запахи явля­ются его составной частью.

Г-н А.: Да, да, да.

А. Ж.: И в вас есть часть вас самого, которая захотела их отверг­нуть, эти ощущения, эти запахи.

Г-н А.: А, ну да, да, а без запаха, что это значит? Ничего.

А. Ж.: Ничего.
529

Г-н А.: Отсутствие тела.

А. Ж.: Именно тела.

Г-н А.: Кто-то, у кого нет запаха (молчание).

А. Ж.: Есть выражение: без запаха, без цвета и без вкуса — скуч­ный и неинтересный.

Г-н А.: Ну конечно, именно так; его не видно.

А.Ж.: Его не видно.

Г-н А: Его не чувствуешь.

А. Ж.: Он бестелесный.

Г-н А.: Он безвкусный.

А. Ж.: Я думаю, что в то же время...

Г-н А.: (Прерывая Л. Ж.) А! Да, это следствие жертвы...

А. Ж.: Да!

Г-н А.: На прошлой неделе.

А. Ж.: Точно, нужно было пожертвовать телом. Тогда как тело, вы об этом очень хорошо говорите, именно тело позволяет вам существовать (г-н А.:Да), жить, ощущать, чувствовать (г-н А.: Да) и разделять также, в частности, любовные отношения (г-н А.: М-м-м), поскольку вы задавали мне вопрос о любов­ных отношениях.

Далее г-н А. ассоциирует по поводу запаха цветов и предлага­ет сыграть сцену, посвященную «хорошим запахам». Тема цветов уже была предметом одного из сеансов несколько лет назад в свя­зи с первым трансферентным сновидением: «Он нес мне огромный букет ярких благоухающих цветов, за которым я исчезал».

Это сновидение, насыщенное сгущениями, свидетельствовало о способности инсценировать инверсированного Эдипа, проеци­руя на своего аналитика женскую позицию, постоянно воспроиз­водя свой собственный страх перед пожирающим «цветком-жен­щиной-вагиной». Тема цветов, изображающая женский пол, явилась возможностью подумать вместе с ним о страхе прикосно­вения к женщине-цветку и о страхе быть вдохнутым ею, а также о потребности держать эти цветы на дистанции, ограничиваясь тем, что чувствуешь их запах. В трансферентном сновидении благо­ухающие цветы были, конечно же, такими, к которым можно было прикасаться, но в то же время грозили повлечь за собой исчезно­вение другого или самого субъекта.

Тем не менее на одном из недавних сеансов господин А. смог лучше понять происхождение своего отвержения женско­го тела с помощью негативного воспоминания о кормлении грудью («Молоко сделало меня больным») и тем самым стать более доступным к связи с объектом, который больше уже не являлся мгновенным выключателем нарциссизма. Запах цве­тов, их «благоухание-прогорклость» («fragrance») может, по словам пациента, опьянять и «сбивать с толку»; но на сей раз для него становится возможным вспомнить «запах мускуса» и «вагинальных секреций» без отвращения. Теперь цветы могут напоминать образ женщины, который не становится источни­ком страха и деструктивности. Б конце этого сеанса г-н А. де­лает вывод, обращаясь к трем женщинам-коллегам, которые исполняют роль цветов: «Их нюхаешь, на них смотришь... мож­но даже прикоснуться»,— и это свидетельствует о значимом изменении в его психической экономике. Он может трогать, ничего не «разрушая», так же, как и сам он был «затронут» трансферентным опытом психодрамы, не будучи «переполнен­ным» присутствием вторгающегося и угрожающего объекта.

Можно полагать, что субъективное вновь-присвоение сво­его тела и своих ощущений позволит ему освободить место для желания рисовать, равно как и для желания любить женщину без того, чтобы быть поглощенным невыразимым страхом. Взгляд художника таков, что он может заглянуть по ту сторо­ну оппозиции ослепление/темнота и таким образом, что виде­ние цветов будет соответствовать всей гамме ощущений — обо­нятельных, вкусовых, тактильных, слуховых и зрительных — в синергии того, что Бион (Bion, 1962) назвал «консенсуально-стью груди». Таким образом, интеграция сенсорного Я может обогатить работу видения, придать ей глубину, а также способ­ствовать проработке примитивных невербальных страхов и их перевод в страх кастрации.

1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   41

Похожие:

Издание осуществлено в рамках программы ^Пушкин - при поддержке Министерства иностранных дел Франции и Посольства Франции в России Перевод с французского iconИздание осуществлено в рамках программы ^Пушкин - при поддержке Министерства...
Уроки французского психоанализа: Десять лет фран-у 714 ко-русских клинических коллоквиумов по психоана­лизу / Пер с франц. — М.:...

Издание осуществлено в рамках программы ^Пушкин - при поддержке Министерства иностранных дел Франции и Посольства Франции в России Перевод с французского iconФинансовая помощь для обучения во Франции
...

Издание осуществлено в рамках программы ^Пушкин - при поддержке Министерства иностранных дел Франции и Посольства Франции в России Перевод с французского iconОбразец заявления для оформления визы на детей в консульском отделе посольства франции
В компетентные органы рф, Франции и стран Шенгенского соглашения от гр. Сидорова Ивана Ивановича

Издание осуществлено в рамках программы ^Пушкин - при поддержке Министерства иностранных дел Франции и Посольства Франции в России Перевод с французского iconОбразец заявления для оформления визы на детей в консульском отделе посольства франции
В компетентные органы рф, Франции и стран Шенгенского соглашения гр. Петровой Анны Васильевны

Издание осуществлено в рамках программы ^Пушкин - при поддержке Министерства иностранных дел Франции и Посольства Франции в России Перевод с французского iconОбразец заявления для оформления визы на детей в консульском отделе посольства франции
В компетентные органы рф, Франции и стран Шенгенского соглашения от гр. Петрова Петра Петровича

Издание осуществлено в рамках программы ^Пушкин - при поддержке Министерства иностранных дел Франции и Посольства Франции в России Перевод с французского iconОбразец заявления для оформления визы на детей в консульском отделе посольства франции
В компетентные органы рф, Франции и стран Шенгенского соглашения от гр. Петрова Петра Петровича

Издание осуществлено в рамках программы ^Пушкин - при поддержке Министерства иностранных дел Франции и Посольства Франции в России Перевод с французского iconОбразец заявления для оформления визы на детей в консульском отделе посольства франции
В компетентные органы рф, Франции и стран Шенгенского соглашения гр. Петровой Анны Васильевны

Издание осуществлено в рамках программы ^Пушкин - при поддержке Министерства иностранных дел Франции и Посольства Франции в России Перевод с французского iconОбразец заявления для оформления визы на детей в консульском отделе посольства франции
В компетентные органы рф, Франции и стран Шенгенского соглашения от гр. Петрова Петра Петровича

Издание осуществлено в рамках программы ^Пушкин - при поддержке Министерства иностранных дел Франции и Посольства Франции в России Перевод с французского iconДипломная работа На тему: «Международные аспекты проблемы иммиграции во Франции»
История миграционной политики Франции с начала 20 века Опыт регулирования миграции во Франции. 7

Издание осуществлено в рамках программы ^Пушкин - при поддержке Министерства иностранных дел Франции и Посольства Франции в России Перевод с французского iconВопросы к экзамену по истории зарубежной журналистики 17-19 вв. Первое...
Французская журналистика с первых своих шагов качественно отличалась как от немецкой, так и от английской периодики своей содержательностью....

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:


Все бланки и формы на filling-form.ru




При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
filling-form.ru

Поиск