Кирилл Еськов. Последний кольценосец Мы слабы, но будет знак


НазваниеКирилл Еськов. Последний кольценосец Мы слабы, но будет знак
страница1/41
ТипДокументы
filling-form.ru > Туризм > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   41
Кирилл Еськов. Последний кольценосец

Мы слабы, но будет знак

Всем ордам за вашей Стеной --

Мы их соберем в кулак,

Чтоб рухнуть на вас войной.

Неволя нас не смутит.

Нам век вековать в рабах,

Но когда вас задушит стыд,

Мы спляшем на ваших гробах.

Р. Киплинг

Никогда еще на полях войны не случалось, чтоб столь многие были столь

сильно обязаны столь немногим.

У. Черчилль

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГОРЕ ПОБЕЖДЕННЫМ *

Золото -- хозяйке, серебро -- слуге,

Медяки -- ремесленной всякой мелюзге. "Верно, -- отрубил барон,

нахлобучив шлем,--

Но Хладное Железо властвует над всем!"

Р. Киплинг

ГЛАВА 1

Мордор, пески Хутэл-Хара.

6 апреля 3019 года Третьей Эпохи

Есть ли на свете картина прекраснее, чем закат в пустыне, когда солнце,

будто бы устыдившись вдруг за свою белесую полдневную ярость, начинает

задаривать гостя пригоршнями красок немыслимой чистоты и нежности! Особенно

хороши неисчислимые оттенки сиреневого, в мгновение ока обращающие гряды

барханов в зачарованное море -- смотрите не упустите эту пару минут, они

никогда уже не повторятся... А предрассветный миг, когда первый проблеск

зари обрывает на полутакте чопорный менуэт лунных теней на вощеном паркете

такыров -- ибо эти балы навечно сокрыты от непосвященных, предпочитающих

день ночи... А неизбывная трагедия того часа, когда могущество тьмы начинает

клониться к упадку и пушистые гроздья вечерних созвездий внезапно обращаются

в колкое льдистое крошево -- то самое, что под утро осядет изморозью на

вороненом щебне хаммадов...

Именно в такой вот полуночный час по внутреннему краю серповидной

щебнистой проплешины меж невысоких дюн серыми тенями скользили двое, и

разделяющая их дистанция была именно той, что и предписана для подобных

случаев Полевым уставом. Правда, большую часть поклажи -- в нарушение

уставных правил -- нес не задний, являвший собою "основные силы", а передний

-- "передовое охранение", однако на то имелись особые причины. Задний

заметно прихрамывал и совершенно выбился из сил; лицо его -- худое и

горбоносое, явственно свидетельствующее об изрядной примеси умбарской крови,

-- было сплошь покрыто липкой испариной. Передний же по виду был типичный

орокуэн, приземистый и широкоскулый -- одним словом, тот самый "орк",

которыми в Закатных странах пугают непослушных детей; этот продвигался

вперед стремительным рыскающим зигзагом, и все движения его были бесшумны,

точны и экономны, как у почуявшего добычу хищника. Свою накидку из

бактрианьей шерсти, что всегда хранит одну и ту же температуру -- хоть в

полуденное пекло, хоть в предутренний колотун, -- он отдал товарищу,

оставшись в трофейном эльфийском плаще -- незаменимом в лесу. но совершенно

бесполезном здесь, в пустыне.

Впрочем, не холод сейчас заботил орокуэна: по-звериному чутко

вслушиваясь в ночное безмолвие, он кривился будто от зубной боли всякий раз,

как до него долетал скрип щебня под неверной поступью спутника. Конечно,

наткнуться на эльфийский патруль здесь, посреди пустыни, -- штука почти

невероятная, да и потом для глаз эльфов звездный свет -- это вообще не свет,

им подавай луну... Однако сержант Цэрлэг, командир разведвзвода в

Кирит-Унгольском егерском полку, в такого рода делах никогда не полагался на

авось и неустанно повторял новобранцам: "Помните, парни: Полевой устав --

это такая книжка, где каждая запятая вписана кровью умников, пробовавших

делать по-своему". Оттого-то, наверно, и ухитрился за три года войны

потерять лишь двоих солдат и цифрой этой гордился про себя куда больше, чем

орденом Ока, полученным прошлой весною из рук командующего Южной армией. Вот

и сейчас -- у себя дома в Мордоре -- он вел себя так, будто по-прежнему

находится в глубоком рейде по равнинам Рохана; и то сказать -- какой это

теперь дом...

Сзади донесся новый звук -- не то стон, не то вздох. Цэрлэг обернулся,

просчитал дистанцию и, молниеносно скинув с плеч тюк с барахлом (так, что ни

единая пряжка при этом не звякнула), успел добежать до своего спутника. Тот

медленно оседал наземь, борясь с подступающим беспамятством, и отключился,

едва лишь сержант подхватил его под мышки. Ругаясь про себя на чем свет

стоит, разведчик вернулся к своей поклаже за флягой. Ну и напарничек, ядрена

вошь... хоть на хлеб намазывай, хоть под дверь подсовывай...

-- Ну-ка хлебните, сударь. Опять похужело?

Стоило лежащему сделать пару глотков, как все тело его свело приступом

мучительной рвоты.

-- Извините, сержант, -- виновато пробормотал он. -- Зря перевели

питье.

-- Не берите в голову: до подземного водосборника уже рукой подать. Как

вы назвали тогда эту воду, господин военлекарь? Смешное слово...

-- Адиабатическая.

-- Век живи -- век учись. Ладно, с питьем-то у нас порядок... Нога

опять отнимается?

-- Боюсь, что так. Знаете, сержант... оставьте-ка меня здесь и

добирайтесь до этого вашего кочевья -- вы вроде говорили, тут недалеко, миль

пятнадцать. Потом вернетесь. Ведь нарвемся на эльфов -- оба пропадем ни за

понюх табаку: из меня сейчас вояка -- сами понимаете...

Цэрлэг некоторое время размышлял, механически чертя пальцем на

поверхности песка значки Ока. Потом решительно заровнял рисунок и поднялся.

-- Встаем лагерем. Вон под тем барханчиком -- там, похоже, грунт будет

поплотнее. Сами дойдете, или проще дотащить вас?

-- Послушайте, сержант...

-- Помолчите, доктор! Вы -- уж простите -- как дите малое: спокойней,

когда под приглядом. Попадетесь в лапы к эльфам, и через четверть часа вас

вывернут наизнанку: состав группы, направление движения и все такое. А я

слишком дорожу своей шкурой... Короче -- полтораста шагов сами пройти

сумеете?

Он брел куда ему было велено, чувствуя, как нога при каждом шаге

наливается расплавленным свинцом. Под самым барханом он опять потерял

сознание и не видел уже, как разведчик, тщательно замаскировав следы рвоты и

отпечатки ног и тел, быстро, как крот, роет в песчаном откосе дневное

убежище. Потом наступило просветление: сержант бережно ведет его к норе с

матерчатой выстилкой. "Как вы, сударь, хоть за пару-то суток оклемаетесь?"

Над пустыней между тем взошла луна -- омерзительная, будто бы

насосавшаяся гноя пополам с кровью. Света, чтоб осмотреть ногу, теперь

хватало. Сама по себе рана была пустяковой, но никак не затягивалась и чуть

что начинала кровоточить: эльфийская стрела, как обычно, оказалась

отравленной. В тот страшный день он подчистую израсходовал весь запас

противоядия на своих тяжелораненых, понадеявшись -- авось пронесет. Не

пронесло. В лесной чаще несколькими милями северо-восходнее Осгилиатской

переправы Цэрлэг отрыл для него схорон под дубовым выворотнем, и пятеро

суток он провалялся там, зацепившись сведенными судорогой пальцами за самый

краешек обледенелого карниза, имя которому -- жизнь. На шестой день он все

же сумел вынырнуть из багрового водоворота невыносимой боли и, глотая

горькую, воняющую какой-то химией воду из Имлад-Моргула (до другой было не

добраться), слушал рассказы сержанта. Остатки Южной армии, блокированные в

Моргульском ущелье, капитулировали, и эльфы с гондорцами угнали их куда-то

за Андуин; его полевой лазарет вместе со всеми ранеными растоптал в кашу

взбесившийся мумак из разбитого Харадского корпуса; ждать, похоже, больше

нечего -- надо пробираться домой, в Мордор.

Тронулись на девятую ночь, едва лишь он смог передвигаться; разведчик

избрал путь через Кирит-Унгольский перевал, поскольку предвидел -- по

Итилиенскому тракту сейчас и мышь не проскочит. Хуже всего было то, что ему

так и не удалось разобраться со своим отравлением (тоже еще специалист по

ядам!): судя по симптоматике, это было что-то совсем новое, из последних

эльфийских разработок; впрочем, аптечка так и так была почти пуста. На

четвертый день болезнь вернулась -- в самое неподходящее время, когда они

пробирались мимо свежеотстроенного военного лагеря Закатных союзников у

подножия Минас-Моргула. Трое суток пришлось им прятаться в тамошних зловещих

развалинах, и на третий вечер сержант с удивлением прошептал ему на ухо: "Да

вы, сударь, седеете!" Впрочем, виною тому, возможно, была не сторожившая

руины нежить, а вполне реальная виселица, воздвигнутая победителями на

обочине тракта -- ярдах в двадцати от их убежища. Шесть трупов в истрепанном

мордорском обмундировании (большая вывеска извещала посредством

каллиграфических эльфийских рун, что это "военные преступники") собрали на

пиршество все воронье Хмурых гор, и картина эта, наверное, будет

преследовать его в снах до конца жизни.

...Нынешний приступ был третьим по счету. Трясясь от озноба, он заполз

в матерчатую нору и вновь подумал: каково же сейчас Цэрлэгу -- в

эльфийской-то тряпочке? Немного погодя разведчик проскользнул в убежище;

тихонько взбулькнула вода в одной из принесенных им фляг, потом посыпался с

"потолка" песок -- орокуэн маскировал изнутри входное отверстие. И стоило

ему по-детски приникнуть к этой надежной спине, как холод, боль и страх

начали вдруг вытекать прочь и неведомо откуда пришла уверенность -- кризис

миновал. "Теперь надо только выспаться, и тогда я перестану быть обузой для

Цэрлэга... только выспаться..."

-- Халаддин! Эй, Халаддин!

"Кто меня зовет? И как я оказался в Барад-Дуре? Не понимаю... Ладно,

пускай будет Барад-Дур".

ГЛАВА 2

В полусотне миль к восходу от вулкана Ородруин, там, где легкомысленные

болтливые ручьи, зародившиеся под снежниками Пепельных гор, обращаются в

степенные и рассудительные арыки, тихо угасающие затем в пульсирующем мареве

Мордорской равнины, раскинулся Горгоратский оазис. Хлопок и рис, финики и

виноград испокон веков давали здесь по два урожая в год, а работа местных

ткачей и оружейников славилась по всему Средиземью. Правда,

кочевники-орокуэны всегда глядели на соплеменников, избравших стезю

земледельца или ремесленника, с невыразимым презрением: кто ж не знает, что

единственное занятие, достойное мужчины, это разведение скота -- ну, если не

считать грабежей на караванных тропах... Впрочем, данное обстоятельство

ничуть не мешало им регулярно наведываться со своими отарами на горгоратские

базары -- где их исправно обдирали как липку сладкоголосые умбарские купцы,

быстро прибравшие к рукам всю тамошнюю торговлю. Эти разворотливые ребята,

всегда готовые рискнуть башкой за пригоршню серебра, водили свои караваны по

всему Восходу, не гнушаясь при этом ни работорговлей, ни контрабандой, ни --

при случае -- прямым разбоем. Главной статьей их дохода, правда, всегда был

экспорт редких металлов, которые в изобилии добывали в Пепельных горах

кряжистые неулыбчивые тролли -- несравненные рудокопы и металлурги, которые

позднее монополизировали в Оазисе еще и каменное строительство. Совместная

жизнь издавна приучила сыновей всех трех народов поглядывать на соседских

красоток с большим интересом, чем на собственных, подкалывать друг дружку в

анекдотах ("Приходят раз орокуэн, умбарец и тролль в баню..."), а когда надо

-- сражаться плечом к плечу против варваров Заката, обороняя перевалы Хмурых

гор и Мораннонский проход.

Вот на этой-то закваске и поднялся шесть веков тому назад Барад-Дур --

удивительный город алхимиков и поэтов, механиков и звездочетов, философов и

врачей, сердце единственной на все Средиземье цивилизации, которая сделала

ставку на рациональное знание и не побоялась противопоставить древней магии

свою едва лишь оперившуюся технологию. Сверкающий шпиль барад-дурской

цитадели вознесся над равнинами Мордора едва ли не на высоту Ородруина как

монумент Человеку -- свободному Человеку, который вежливо, но твердо отверг

родительскую опеку Небожителей и начал жить своим умом. Это был вызов тупому

агрессивному Закату, щелкавшему вшей в своих бревенчатых "замках" под

заунывные речитативы скальдов о несравненных достоинствах никогда не

существовавшего Нуменора. Это был вызов изнемогшему под грузом собственной

мудрости Восходу, где Инь и Янь давно уже пожрали друг друга, породив лишь

изысканную статику Сада тринадцати камней. Это был вызов и кое-кому еще --

ибо ироничные интеллектуалы из мордорской Академии, сами того не ведая,

вплотную подошли к черте, за которой рост их могущества обещал стать

необратимым -- и неуправляемым.

...А Халаддин шагал себе по знакомым с детства улицам -- от трех

истертых каменных ступенек родительского дома в переулке за Старой

обсерваторией мимо платанов Королевского бульвара, что упирается дальним

концом в зиккурат с Висячими садами, -- направляясь к приземистому зданию

Университета. Именно здесь работа несколько раз дарила ему мгновения

наивысшего счастья, доступного человеку: когда держишь будто птенца на

ладони Истину, открывшуюся пока одному тебе, -- и становишься от этого

богаче и щедрее всех владык мира... И в разноголосом гомоне двигалась по

кругу бутыль шипучего нурнонского, пена под веселые охи сползала на скатерть

по стенкам разнокалиберных кружек и стаканов, и впереди была еще целая

апрельская ночь с ее нескончаемыми спорами -- о науке, о поэзии, о

мироздании и опять о науке, -- спорами, рождавшими в них спокойную

убежденность в том, что их жизнь -- единственно правильная... И Соня глядела

на него огромными сухими глазами -- только у троллийских девушек встречается

изредка этот ускользающий оттенок -- темно-серый? прозрачно-карий? -- из

последних сил стараясь улыбнуться: "Халик, милый, я не хочу быть тебе в

тягость", и ему хотелось заплакать от переполнившей душу нежности.

Но крылья сна уже несли его обратно в ночную пустыню, изумляющую любого

новичка невероятным разнообразием живности, которая с первыми лучами солнца

в буквальном смысле слова проваливается сквозь землю. От Цэрлэга он узнал,

что эта пустыня, так же как и любая другая, от века поделена на участки:

каждая рощица саксаула, луговина колючей травы или пятно съедобного

лишайника -- манны, -- имеет хозяина. Орокуэн без труда называл ему кланы,

владеющие теми урочищами, по которым пролегал их путь, и безошибочно

определял границы владений, явно ориентируясь при этом не на сложенные из

камней пирамидки або, а на какие-то лишь ему понятные приметы. Общими здесь

были только колодцы для скота -- обширные ямы в песке с горько-соленой, хотя

и пригодной для питья водой. Халаддина больше всего поразила система цандоев

-- накопителей адиабатической влаги, о которых он раньше только читал. Он

преклонялся перед безвестным гением, открывшим некогда, что один бич пустыни

-- ночной мороз -- способен одолеть второй -- сухость: быстро остывающие

камни работают как холодильник, "выжимая" воду из вроде бы абсолютно сухого

воздуха.

Сержант слова "адиабатический", понятное дело, не знал (он вообще читал

мало, не находя в этом занятии ни проку, ни удовольствия), но зато некоторые

из накопителей, мимо которых лежал их путь, были некогда сложены его руками.

Первый цандой Цэрлэг соорудил в пять лет и ужасно расстроился, не обнаружив

в нем поутру ни капли воды: однако он сумел самостоятельно найти ошибку

(куча камней была маловата) и именно в тот миг впервые в жизни ощутил

гордость Мастера. Странным образом он не испытывал ни малейшей тяги к возне

со скотом, занимаясь этим делом лишь по необходимости, а вот из какой-нибудь

шорной мастерской его было за уши не вытащить. Родственники неодобрительно

качали головами -- "ну чисто городской", а вот отец, наглядевшись на

всегдашнюю его возню с железяками, заставил изучить грамоту. Так он начал

жизнь манцага -- странствующего ремесленника, двигающегося от кочевья к

кочевью, и через пару лет уже умел делать все. А попав на фронт (кочевников

обычно определяли либо в легкую кавалерию, либо в егеря), он стал воевать с

той же основательностью, с какой раньше клал цандой и ладил бактрианью

упряжь.

Война эта, по совести говоря, давно уже надоела ему хуже горькой

редьки. Оно конечно, престол-отечество и все такое... Однако господа

генералы раз за разом затевали операции, дурость которых была видна даже с

его сержантской колокольни: чтобы понять это, не требовалось никаких военных

академий -- достаточно (как он полагал) одного только здравого разумения

мастерового. После Пеленнорского разгрома, к примеру, разведроту Цэрлэга в

числе прочих сохранивших боеспособность частей бросили прикрывать

отступление (вернее сказать -- бегство) основных сил. Разведчикам тогда

определили позицию посреди чистого поля, не снабдив их длинными копьями, и

элитное подразделение, бойцы которого имели за плечами минимум по две дюжины

результативных ходок в тыл противника, совершенно бессмысленно погибло под

копытами роханских конников, не успевших даже толком разглядеть, с кем они

имеют дело.

Горбатого могила исправит, решил тогда Цэрлэг; пропади они пропадом с

такой войной... Все, ребята, навоевались -- "штыки в землю и на печку к

бабам!". Из этого треклятого леса, где в пасмурную погоду хрен

сориентируешься, а любая царапина тут же начинает гноиться, хвала Единому,

выбрались, а уж дома-то, в пустыне, как-нибудь не пропадем. В своих

сновидениях сержант уже перенесся в знакомое кочевье Тэшгол, до которого

оставался один хороший ночной переход. Он с полной отчетливостью представил

себе, как не спеша разберется -- что там нуждается в починке, тем часом их

кликнут к столу, и хозяйка, после того, как они выпьют по второй, начнет

потихоньку подводить разговор к тому, каково оно -- в доме-то без мужика, а

чумазые мальцы -- их там четверо (или пятеро? забыл...) -- будут вертеться

вокруг, домогаясь потрогать оружие... И еще он думал сквозь сон: дознаться

бы -- кому она понадобилась, эта война, да повстречать его как-нибудь на

узенькой дорожке...

А в самом деле -- кому?

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   41

Похожие:

Кирилл Еськов. Последний кольценосец Мы слабы, но будет знак iconКирилл, 31 год, жена, ребенок. Работаю в компании, которая занимается...
Кирилл: Пока нет такой. Мне нравится, поскольку еще не так много объезжено, нравится новое для себя открывать

Кирилл Еськов. Последний кольценосец Мы слабы, но будет знак iconПоследний год: как подготовиться к выпуску из образовательного учреждения?
Этот вопрос будет мучить долгие годы, до тех пор, пока Вы не определитесь с местом работы, своим местом

Кирилл Еськов. Последний кольценосец Мы слабы, но будет знак iconКомпания Кирилл&Мефодий представляет

Кирилл Еськов. Последний кольценосец Мы слабы, но будет знак iconFulbright Postdoctoral Research Fellowship in Sciences 2012-13 Последний срок приема документов
Последний срок приема документов на участие в конкурсе программы Фулбрайта Исследовательские гранты в области точных и естественных...

Кирилл Еськов. Последний кольценосец Мы слабы, но будет знак iconМетодические рекомендации по оформлению наградных материалов на государственные награды
Орден "Родительская слава" имеет знак ордена в футляре, мужской и женский знак ордена, а также миниатюрные копии знака ордена, предназначенные...

Кирилл Еськов. Последний кольценосец Мы слабы, но будет знак iconТема «Собственность»
«Мы с тобой старинные приятели, поэтому цена будет минимальной», заявил он Сухову. «Как же так? удивился Сухов. Ведь ты подарил...

Кирилл Еськов. Последний кольценосец Мы слабы, но будет знак icon«Последний Шаг». Верещагин «Ни хрена себе название для турфирмы!»...
Каменноостровском проспекте. Он даже немного улыбнулся. «Видать, у директора – хорошее чувство юмора, но парень он рисковый, если...

Кирилл Еськов. Последний кольценосец Мы слабы, но будет знак iconО оо «Центр правовой поддержки Новация»
Фольксваген Пассат, государственный регистрационный знак а000аа36, при перестроении не уступил дорогу транспортному средству Рено...

Кирилл Еськов. Последний кольценосец Мы слабы, но будет знак iconИван Владимирович Дроздов Последний Иван Роман воспоминание
«О чем вы говорите? Пока мы не будем держать в своих руках прессу всего мира, все, что вы делаете, будет напрасно. Мы должны быть...

Кирилл Еськов. Последний кольценосец Мы слабы, но будет знак iconПрезентация нти
Пятунин Кирилл Романович – начальник конструкторского отдела систем инженерного анализа (cae), ОАО «нпо «Сатурн»

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:


Все бланки и формы на filling-form.ru




При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
filling-form.ru

Поиск