Міністерство освіти І науки, молоді та спорту України


НазваниеМіністерство освіти І науки, молоді та спорту України
страница1/34
ТипДокументы
filling-form.ru > Туризм > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34



Міністерство освіти і науки, молоді та спорту України

Міністерство агропромислової політики

і продовольства України

Державне агентство рибного господарства України

Керченський державний морський

технологічний університет

Кафедра соціологічних наук

і соціальної роботи

Соціологічна асоціація України





Соціально-економічні, соціально-педагогічні та соціально-психологічні проблеми морської освіти

Матеріали І Міжнародної науково-практичної конференції

(14-16 червня 2012 року)
Керч, 2012

ББК__________

УДК__________

С___

Соціально-економічні, соціально-педагогічні та соціально-психологічні проблеми морської освіти. Матеріали І Міжнародної науково-практичної конференції 14-16 червня 2012 р. – Мелітополь, Колор Принт, 2013. - ___ с.

Редакційна колегія

Є.П. Масюткін, професор, ректор Керченського державного морського технологічного університету; В.Л. Конюков проректор з НР КДМТУ (Керч);

В.О. Чигрин, доктор соціологічних наук, професор, завідувач кафедри СНіСР КДМТУ; І.О. Мартинюк, доктор соціологічних наук (Інститут соціології НАН України, Київ); Н.І. Соболєва, доктор соціологічних наук (Інститут соціології НАН України, Київ); В.М. Онищук, доктор соціологічних наук, професор (ОНУ ім. Мечникова, Одеса); Т.М. Попова, доктор педагогічних наук (КДМТУ, Керч); Ю.А. Катунін, доктор історичних наук, професор (ТНУ ім. Вернадського, Сімферополь); С.А. Щудло, кандидат соціологічних наук, доцент (ДДПУ ім. Івана Франка, Дрогобич); Sławomir Solecki – dr, dyrektor Instytutu Socjologii, Państwowa Wyższa Szkoła Wschodnioeuropejska w Przemyślu; Piotr Długosz – dr, Instytut Socjologii, Uniwersytet Rzeszowski w Rzeszowie.
Відповідальні секретарі, упорядники випуску

Чигрина Н. В. канд. соц. наук, доцент кафедри СНіСР КДМТУ

Ігнатушко І. В. ст. викладач кафедри СНіСР КДМТУ

Сидоренко Н. О. викладач кафедри СНіСР КДМТУ

Рекомендовано до друку Вченою радою Керченського державного морського технологічного університету. Протокол № 4 від 28.02.2013 р.

Збірник містить матеріали доповідей і повідомлень учасників І міжнародної науково-практичної конференції «Соціально-економічні, соціально-педагогічні та соціально-психологічні проблеми морської освіти». Досліджуються проблеми морських професій, підготовки до них учнів та студентів у навчальних закладах, загальні проблеми соціалізації та професіоналізації студентської молоді.

Тексти доповідей та повідомлень подані в авторській редакції.
ББК____

УДК____

© Керченський державний морський технологічний університет

© Колор Принт, 2013

© Колектив авторів

Секція 1. Социально-экономические вопросы морского образования
Мартынюк И.О., Соболева Н.И.

(Киев)

ФОРМИРОВАНИЕ ПОВЕДЕНЧЕСКИХ СТРАТЕГИЙ РАБОТНИКОВ МОРСКОЙ ОТРАСЛИ В КОНТЕКСТЕ СОЦИАЛЬНЫХ ИЗМЕНЕНИЙ: МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ.

Abstract. This article analyzes the problem of regulation of behavior in situations of social instability. The focus of the authors - the methodological problems of the formation of behavioral strategies in the context of the modernization reforms at the individual and macro-levels.

Keywords: social changes, social behavior, social and cultural transformation mechanisms, factors and mechanisms of regulation of behavior, behavioral strategies.

Постановка проблемы. Сколько-нибудь серьезное исследование любой социальной проблемы требует первоначального осмысления тех методологических предпосылок, которые служат исходной позицией для интерпретации рассматриваемого круга вопросов. Относительно заявленной проблемы задача состоит в определении того, кто является субъектом поведенческой стратегии, в чем она состоит и каким образом социальные перемены способны ее видоизменять или хотя бы регулировать.

Казалось бы, ответ на вопрос о субъекте поведенческой стратегии предельно очевиден – таковым является мыслящий индивидуум, сознательно планирующий и творящий собственную жизнь. Но при таком подходе мы увеличиваем масштаб анализа, в конечном счете, сводя его к непосредственному психолого-педагогическому воздействию или, точнее, субъект-субъектному взаимодействию, т.е. к ситуации когда зачастую “из-за деревьев не видно леса”.

В русле социологии вопрос о субъекте стратегии поведения может рассматриваться двояко: либо в плане социологии личности, через идеальные типы поведения, трактуемые в духе веберовской традиции, с основной опорой на целерациональный тип поведения, взятый применительно к профессиональному антуражу в его “морской ипостаси”, либо через социальное поведение группы, в данном случае – социально-профессиональной группы, поведенческая стратегия которой формируется надындивидуально, в зависимости от социально-политической и экономической ситуации, через взаимодействие с другими “примыкающими” в силу общественного разделения труда группами (государственными чиновниками – пограничниками, таможенниками, служащими морского регистра и т.д., представителями портовых служб, сухопутными транспортниками, заказчиками и потребителями услуг), а также через социальный опыт, традиции, образ и стиль жизни, систему ценностей, мировоззрение (идеологию) и миропонимание. С одной стороны, очевидны различия типов поведения и соответственно стоящих за ними поведенческих стратегий, встречающихся не только у работников морской отрасли в целом, но даже среди представителей любой, даже самой узкой морской специальности. С другой, слишком надуманным выглядит перенос стратегических целей и интересов социальной группы на уровень повседневных практик. Безусловно, эти интересы существуют и действуют, направляя и регулируя определенным образом повседневное поведение. Но как правило – опосредовано, через цепочку более “приземленных” или, в данном случае, “приводненных” целей, задач, потребностей и мотивов. Напомним известную притчу. Когда путешественник, проходя мимо стройки, спросил у нескольких работающих, что они делают, то один ответил, что таскает проклятую тачку с камнями, второй, что зарабатывает себе и семейству на хлеб насущный, а третий с гордостью сказал, что строит храм. Заметим, что все три ответа – разные, и при внешне одинаковых формах поведения не обязательно свидетельствуют о наличии различных поведенческих стратегий (хотя может быть и такое). Скорее они соотносятся по принципу “матрешки наоборот”, где более внешняя, очевидная стратегия скрывает под собой более потаенную и значимую, быть может не до конца осознанную стратегию, выступая по отношению к ней тактическим средством. В конечном счете, такая лесенка стратегий восходит к стратегии жизни, определяющей ее магистральную направленность и опирающуюся на краеугольные смысложизненные ценности.

Но для нас важно решить вопрос, каким образом, абстрагируясь от особенностей отдельных типов социального поведения представителей связанных с морем профессий, найти нечто объединяющее, и в то же время – не оторваться от изучения реального поведения и лежащих в его основе стратегий, перейдя в макросоциальную плоскость рассмотрения стратегий поведения социопрофессиональной группы в целом, именно как общественной группы – субъекта межгрупповых отношений. Полагаем, что подспорьем в таком маневрировании между методологическими “Сциллой и Харибдой” индивидуального и общественного может стать понятие социального портрета работника морских профессий.

Термин “социальный портрет” настолько широко используется в современной социологии, что привычная обыденность применения омрачает тот факт, что это не столько научное понятие, сколько метафорическое обозначение некой совокупности черт какого-либо социального субъекта. Каждый из исследователей в соответствии с определенными задачами, выбранной методологической позицией, фактически доступными возможностями эмпирического измерения и интерпретационным мастерством выстраивает свой собственный теоретический конструкт, призванный адекватно воссоздать структуру, динамику, состояние, положение, взаимосвязи, направленность, перспективы и потенциал социального актора, ставший предметом исследовательского внимания. Классическим примером такого портрета служит книга В. Ядова “Социально-психологический портрет инженера” (1977 г.). В Украине следует упомянуть коллективную монографию начала 90-х годов прошлого века “Молодежь Украины: ожидания, ориентации, поведение” (1993 г.) или ежегодные сборники Института социологии НАН Украины по результатам всеукраинского мониторинга, который был основан в 1992 г. именно как попытка воссоздать социальный портрет украинского общества. Каждая из упомянутых работ по праву может считаться “социальным портретом”, тем не менее, все они существенно различаются между собой.

Собственно, в этом нет ничего удивительного. Метафорическое использование понятия “социальный портрет” в социологии несет определенный отпечаток его значения в общеупотребительном смысле – как жанра изобразительного искусства, т.е. создания изображения или описания человека (группы людей), которые существуют или существовали в реальной действительности. Проводя аналогию, вспомним, что существует большое разнообразие разновидностей портретов. Это и жанровый, и аллегорический, и мифологический, и костюмный, и семейный, религиозный, парадный, камерный, исторический, групповой, и, наконец, – автопортрет. Портреты отличаются по форме, размеру (от миниатюрного до монументального), технике исполнения, формату, повороту головы изображаемого (фас и профиль), количеству изображенных лиц и т.п.

Так же и портреты социальные, создаваемые с помощью научных средств, служат отражению тех или иных особенностей исследуемого предмета. Если заглянуть во всемирную сеть, то количество упомянутых там видов социальных портретов включает не одну сотню. Их можно классифицировать по различным критериям. Чаще всего, если проанализировать реальные интернетовские выкладки, социальные портреты определяются по типу занятости актора (студенты, безработные, пенсионеры,) или его профессиональной деятельности (рабочий, менеджер, фермер, предприниматель, преподаватель, врач, чекист, проститутка и т.д.), национальности (русский, белорус, литовец), по социальному статусу (представитель высших слоев, бизнесмен, иждивенец, наркоман, турист, болельщик, член клуба, бабушка и др.), по возрасту (пожилой человек, подросток, несовершеннолетний), по вероисповеданию (православный, кришнаит) принадлежности к определенному хронотопу (русское дворянство, министры Российской империи конца Х1Х - начала ХХ вв., русские революционеры, коммунисты начала 1920-х годов, раскулаченные 1930-х гг., человек ХХI в. т.д.). Предлагаются портреты социальных групп, слоев, институтов и организаций – семьи, молодежи, бизнеса, среднего класса, даже отдельных школ и лицеев. Имеют место попытки создать социальные портреты по “территориальному признаку” – например, социальный портрет Евразии, США, Беларуси, Молдовы, региона, района, отдельного населенного пункта. Иногда типы социальных портретов определяются двумя критериями – например, портрет “женщины-военнослужащего”, “бедного белоруса”, “нового русского”, “потенциального контрактника” – или несколькими признаками сразу. Последние, как правило, могут быть довольно экзотическими: в мировой сети имеют свои социальные портреты “украинский любитель драже”, “казахстанский сетевой специалист”, “миротворческое соединение в Ираке”, “электорат Новосибирского академгородка”, “дети первой младшей группы “Румяные щечки”, “лишенные прав мордовского края”, “умершие в г. Москва”. Вряд ли всерьез следует воспринимать “социальный портрет лошади” или ротвейлера, но и такие встречаются в интернетовской виртуальной действительности.

Тем не менее, вопрос о приближении неопределенного и размытого, как видно из приведенного перечня, термина “социальный портрет” к уровню научного понятия остается открытым. Во-первых, всегда ли при создании социального портрета идет речь о реально существующем лице или группе лиц? Во-вторых, всегда ли социальный портрет отражает исключительно субъекта социального взаимодействия, а не какое-то явление или обстоятельства? В-третьих, можно ли очертить круг канонических признаков (черт, параметров), наличие которых в описании является обязательным для того, чтобы считать это описание социальным портретом (а не эскизом, зарисовкой т.д.).

Не претендуя на полное и окончательное решение этих методологических вопросов, предложим некоторые соображения по этому поводу. В отличие от портрета как жанра изобразительного искусства социальный портрет практически никогда (если только речь не идет об описании социального значения деятельности какой-то выдающейся исторической личности) не отражает индивидуальное, неповторимое, его назначение обратное – воссоздать типичное, свойственное данному актору с точки зрения его взаимодействия с другими акторами. Поэтому в социальном портрете представлен собирательный, обобщенный образ, призванный воссоздать то, что является существенным относительно социального контекста (хронотопа, условий, обстоятельств, ситуации). То есть в онтологическом смысле прототип реально существует (или существовал), однако сходство, которое является необходимой характеристикой обычного портрета замещается в социальном портрете типичностью. Правда, здесь существует опасность изобразить “среднюю температуру по больнице”, но это уже вопрос относительно показателей, на которых построена соответствующая типология.

Относительно того, может ли социальный портрет изображать не кого-то, а что-то, считаем, что все-таки данный тип описания предполагает наличие в фокусе исследовательского внимания определенного социального субъекта – все равно, индивидуального или группового. В этом качестве может выступать любое социальное образование – слой, слой, институт, определенный социум или общество и даже человечество в целом. Социальные портреты Евразии, региона или отдельного населенного пункта “по умолчанию” предполагают, что речь идет о населении соответствующей территории. Даже если на передний план при описании того или иного явления или процесса выступают обстоятельства, условия, факторы, портретом это описание становится только если все они интерпретируются с точки зрения ресурсов жизнедеятельности определенного субъекта. В противном случае, если исследователь из каких-то соображений элиминирует из предмета анализа субъектное начало, ограничивая свой познавательный интерес социальными объектами, целесообразнее использовать другую метафору –“социальный пейзаж”.

Что же касается вопроса об обязательном содержании описания того или иного актора, т.е. описания, претендующего служить его социальным портретом, то считаем необходимым наличие, как минимум, трех составляющих. Речь идет о положении, состоянии и перспективах данного актора.

Определяя положение, исследователь определяет статусные параметры актора, социальные функции, специфику его позиционирования в системе общественных отношений, уровень социального капитала, нормы и предписания, которыми он должен руководствоваться, регулирующие факторы, наконец. Иными словами, определяется система координат, с помощью которой данный субъект локализуется в континууме социального пространства и времени.

Анализ состояния предусматривает отражение внутренней структуры, механизмов, в особенности – аксиологического среза (потребностей, интересов, ценностей, приоритетов, преференций и т.д.).

Изображение перспектив включает рассмотрение социальной динамики данного субъекта, его потенциала, оценки вероятности и возможностей его развития или инволюции, успешности или лузерства, стабильности или нестабильности, характера и направленности потенциальных трансформаций, тенденций эволюции и т.д. Именно воспроизводство социального актора в движении, в динамике и отличает социальный портрет от социальной фотографии.

Думаем, что перечень элементов социального портрета при желании можно детализировать и расширять, но наличие уже указанных элементов является обязательным минимумом для создания полноценного социального портрета.

Теоретической предтечей социологических и психологических разработок в области жизненных стратегий выступают философские концепции М.Хайдеггера и Э.Гуссерля, посвященные освоению такого предметного поля как жизненный мир.

Изрядную дань изучению проблематики, связанной со стратегией жизни, отдали такие выдающиеся психологи как З.Фрейд, К.Хорни, А.Маслоу, Ж.Пиаже, Э.Берн, Л.Выготский, Б.Ананьев, Л.Божович, А.Леонтьев, Е.Шорохова, Н.Логинова и многие другие. Опираясь на возрастную динамику личностных изменений, интериоризацию внешних социокультурных воздействий в процессе социализации, эти исследователи выстроили целый ряд теорий, различным образом разрешающих проблему соотношения сознательного и бессознательного в саморегуляции поведения индивида, но так или иначе признающих роль самоорганизующего начала в построении его жизни. Однако, как уже отмечалось, нас интересуют более общие закономерности формирования и функционирования жизненных стратегий, относящиеся к сфере социологии.

Собственно социологическое исследование данной проблематики берет начало в известной теореме И.Томаса. Далее в этом направлении работали П.Бергер и Т.Лукман, З.Бауман,  Г.Гарфинкель, А.Щюц и др., изучавшие проблему жизненной стратегии с позиций социальных установок, феноменологических концепций субъективности и интерсубъективности жизненного поведения личности, стратегического действия и взаимодействия, социальной структуры и социальных установок. В частности, П.Бергер и Т.Лукман выдвинули идею о том, что внутренняя нестабильность человеческого существования принуждает человека упорядочивать хотя бы окружающий мир для своего поведения. Иными словами, их подход предполагает имманентность стремления к сознательному упорядочиванию своей жизни.

Не чужда проблема жизненной стратегии и структурно-функциональному подходу. Исходя из существующих в социальной структуре противоречий и противостояний, вызывающих к жизни явление дисфункции, Р.Мертон предлагает типологию способов индивидуальной адаптации субъектов, отличающихся социальным статусом. Тем самым в рамки данной парадигмы фактически создана методологическая основа для изучения стратегии адаптации к социальным условиям.

В советской и постсоветской научной традиции эта проблематика также представлена достаточно широко, начиная с ядовской теории диспозиций, концепции жизнетворчества Л.Сохань, наработок в области жизненных планов М.Титмы, В.Шубкина, В.Тихоновича, Е.Головахи, социологии субъективной реальности Н.Соболевой. Но, пожалуй, наиболее подробный анализ представлен в трудах работающих в русле марксистской традиции Ю.Резника и Т.Резник. Указанные авторы видят специфику социологического подхода к изучению жизненных стратегий в исследовании социальных ресурсов, институтов, структур и механизмов, определяя стратегию жизни как социально обусловленную систему ориентации личности на долговременную перспективу.

Весьма продуктивным в методологическом плане представляются разработки К.Абульхановой-Славской, характеризующей жизненную стратегию тремя существенными признаками – во-1-х, выбором направления и способа жизни, построением иерархии магистральных жизненных целей и определением этапов их достижения; во-2-х, нахождением путей разрешения жизненных противоречий; в-3-х, творческим соединением собственных целей с жизнью. Этот перечень следует дополнить таким признаком как временная протяженность, длительность.

Формирование жизненных стратегий органично связано с их основными функциями:

– ориентации в мире (соотнесение себя и мира, потребностного и прогнозируемого будущего);

– направляющей (целеполагающей);

– побудительной (мотивирующей действия);

– творческой (конструирования собственной жизни);

– организационной (структурирующей порядок целереализации);

– регулирующей социальное поведение.

Методологически важно соблюсти триединство основных составляющих формирования стратегий – 1) культурных 2) личностно обусловленных 3) направленных на реализацию, т.е. практическое поведение. Первые две составляющие отличаются генезисом, источником образования: если первые берут начало от объективных истоков (культурно обусловленные образцы, стандарты, нормы, ценности, усвоенные в ходе социализации), то вторые имеют внутреннюю, субъективную природу (индивидуальные смыслы и ценности). Но и те, и другие относятся к содержательной стороне жизненной стратегии. Воплощается же последняя в организационном компоненте.

Здесь мы непосредственно подошли к стратегии поведения или, точнее, стратегиям, поскольку возможно наличие у актора нескольких стратегий, которые он может чередовать в зависимости от особенностей ситуации, в которой пребывает. Стратегия поведения – это генерализованная линия, некий алгоритм, который просматривается в практических действиях субъекта, подталкивая к выбору тех или иных решений и образцов поведения. Функционально стратегию поведения можно уподобить характеру с его специфической ролью в психологической структуре личности. Иной аналогией может служить соотношение образа и стиля жизни.

В то же время не совсем верно определять стратегию поведения как тактику решения практических задач. Понятие тактики, происходящее от латинского “taktus” – прикосновение, предполагает реальные технологические действия, служащие реализации стратегического замысла применительно к ситуативным обстоятельствам. Например, грибоедовское “а коль придется прислужиться…” может служить примером тактического решения стратегии придворного лизоблюдства. Стратегия поведения представляет собой стереотипизированный набор тактик (паттернов), алгоритм выбора поведенческих решений, действий, приемов. Стратегия поведения – переходное звено, адаптирующее смысложизненные замыслы к реалиям повседневности. Собственно, мы и концентрируем внимание на теоретико-методологических предпосылках изучения именно поведенческих стратегий постольку, поскольку без них самая лучшая жизненная стратегия на поверку оказывается маниловщиной.

Конечно, едва ли можно предложить какие-либо готовые рецепты по формированию действенных поведенческих стратегий, особенно в отношении работников такой непростой во всех отношениях отрасли как морская. Однако нельзя не отметить, что при подготовке специалистов в сфере морских специальностей мы имеем дело с вторичной социализацией, т.е. активной адаптацией к особенностям образа жизни, связанным с морем, в основном сформировавшихся в социальном отношении индивидов. И здесь эпицентром воспитательного процесса должно становиться не столько убеждение, сколько формирование навыков, поведенческих стереотипов, которые в дальнейшем окончательно будут отшлифованы практикой.

Что же касается методологии подхода к оценке коррекций поведенческой стратегии в контексте социальной модернизации, то здесь наиболее продуктивным представляется подход, предлагаемый в теории социальных изменений П.Штомпки. На наш взгляд, он развивает и конкретизирует как теории конфликта, так и эволюционные учения о развитии общества. С этих позиций происходящие процессы возможно описать следующим образом. Разрушение советской цивилизации — это время распада старого и рождение нового порядка, еще не успевшего структурироваться, получить статус нормы. В постсоветский период возникло напряжение между адаптационными возможностями институциональной, ценностно-нормативной систем и взрывом социокультурной динамики, творческой потенцией хаоса, порождающего новые смыслы, ценности, модели поведения. В ходе ускорения модернизационных процессов общество неизбежно сталкивается с социальной аномией, девальвацией общественных норм и процедурных отношений, выдвижением новых индивидуальных и групповых целей и требований.

Исследовательский коллектив, к которому принадлежат и авторы данной статьи, полагает, что основными линиями (направлениями) по которым происходит модернизация современного украинского общества, являются изменения в институциональном, социоструктурном и социокультурном измерениях, а также в сфере социального контроля.

Современная модернизация общественных институтов отличается рядом существенных признаков. Во-первых, это масштабность перемен – ни одна из сфер жизни, и соответственно, регулирующих и регламентирующих ее институтов, не остается вне процесса трансформации. Во-вторых, рассогласованность – указанные трансформации происходят одновременно, что осложняет их координацию и возможности их конвенциональности и согласованности. В-третьих, длительность – период реформации общественных институций охватывает, как минимум, несколько десятилетий. Во всяком случае, маловероятно, что завершение реформ институциональной системы нашого общества случится в обозримом (5-10 лет) будущем, в силу чего есть основания определить нынешнее положение дел как ситуацию ”стабильной нестабильности”. В-четвертых, нельзя не отметить, что изменения системы общественных институтов имеет качественную природу – традиционная функция воспроизводства общественных отношений отчасти заменяется функцией их преобразования; и, как следствие, снижаются также интегрирующая и транслирующая функции. При этом, как и в случае любой иной “революции резолюций”, т.е. попытке декретировать общественные изменения “сверху”, велик риск уподобиться известному литературному персонажу – барону Мюнхгаузену, уверявшему, что ему удалось вытащить себя из болота за волосы. В-пятых, в отношении различных общественных институтов процесс перемен имеет разную степень интенсивности – в диапазоне от стремительной до вялотекущей, различный ритм и этапность. В результате современнику происходящих событий нередко трудно определить, является ли данный процесс спонтанным и хаотичным или только кажется таковым. В-шестых, это – разновекторность институциональных изменений, что характерно для нынешнего хронотопа. Некоторые институты обновляются сугубо формально, пытаясь сохранить свою роль, функции и способы воздействия на общественные процессы в прежнем объеме; другие – эклектически сочетают прежние и новые регуляторные модели, многие институты инволюционируют подобно системе “государственных” профсоюзов, иные же только зарождаются – гражданское общество, например. Имеет место и возрождение казалось бы отмирающих институтов, в частности – института религии. Причем последний активно завоевывает позиции не только в ценностно-нормативном, но и организационном плане. Повсеместно в городах и весях поднимаются купола церквей. Быть может, недалек час, когда в судовую роль впишут должность священника. А там и каждая из религиозных конфессий возжелает иметь на борту своего представителя… Но вернемся к нашему предмету. В-седьмых, нельзя не обратить внимания на особенности восприятия и легитимации трансформирующихся общественных институтов. Наиболее действенная и зримая форма социальной самоорганизации осталась, по существу, феодальной, трансформировавшись от макроструктуры большого имперского общества к конгломерату локальных клановых образований. Мы по-прежнему имеем дело сегодня преимущественно со старыми и неэффективными имперскими институтами, а в качестве важнейшей несущей конструкции социального порядка выступают локальные криминально-чиновничьи кланы. Именно эти самоорганизующиеся структуры заполнили собой лакуны, образовавшиеся в результате падения советской империи. Наше общество, уже давно привыкшее жить по неформальным правилам поведения, т.е. по “понятиям” – в современной фразеологии, без особых колебаний приняло этот вариант стихийного, полуанархического квазифеодализма. Иными словами, произошла легитимация удвоения общественных институтов, парадоксальное сосуществование которых отличает сегодняшнюю действительность.

В качестве достаточно очевидных, первоначальных последствий трансформирования системы общественных институтов подчеркнем, что процессы деконструкции советского институционального пространства, перехода к новым институтам, нормам, ценностям, жизненным практикам были достаточно болезненными: в обществе, где рушатся институты, сразу же заявляет о себе “атомарная агрессивность”, приобретающая характер “борьбы всех против всех”. Едва ли можно надеяться, что эти перемены не затронули и “службы морской”, несмотря на всю ее специфику.

Социоструктурный ракурс анализа общественных изменений демонстрирует значительные подвижки в архитектонике социальной макроструктуры. Наиболее очевидным является возрождение класса собственников, рекрутировавшего в свои ряды представителей практически всех социальных слоев и групп; есть основания говорить о выделении в отдельный класс чиновничества; сохранились, существенно видоизменив свою роль и численность, рабочие, крестьяне, интеллигенция. А вот т.н. “средний класс”, являющийся в продвинутых странах “золотого миллиарда” опорой и гарантией стабильности сложившегося образа жизни, в Украине является на сегодняшний день скорее фикцией, порожденной стремлением политиков выдать желаемое за действительное. В целом приходится констатировать, что классовая теория в духе марксистской традиции ее понимания, не охватывает всех особенностей структурации и взаимодействия социальных групп, которые составляют современное общество, модернизируещееся на основе новых информационных технологий. Более продуктивным в качестве теоретико-методологической базы представляется использование стратификационной концепции в одной из ее модификаций (например, голдторповской). Однако, это тема отдельного дискурса.

Для нас важно отметить, что в связи с усложнением макроструктуры общества усиливается атомизация и, соответственно, ослабевает самоидентификация индивидов с большими социальными группами, а в регуляторном отношении на передний план выходят взаимодействия на уровне малых групп – как межгрупповые, так и внутригрупповые. При этом парадоксальным образом сочетаются диаметрально противоположные тенденции: с одной стороны, налицо стремление опереться на тех, кто не должен подвести – родственников, старых друзей и знакомых (успех интернетовского сайта “Однокласники” и т.п. определяется во многом именно такой тягой к устоявшемуся, проверенному временем), с другой – резко возрастает социальный капитал акторов, повышается социальная мобильность, обновляются индивидуальные ролевые наборы.

Переформатирование системы социальных статусов происходит за счет понижения значимости образования, наличия престижной профессии, места в системе общественного разделения труда и одновременного возрастания статусно-ролевых параметров, обусловленных уровнем доходов, наличием связей с влиятельными людьми, имущественным положением. Иными словами, нынче в почете не “физики” и не “лирики”, не люди героических или романтических профессий, а “упакованные мажоры”, мнящие себя новими “хозяевами жизни”.

Социоструктурные изменения тесно коррелируют с преобразованиями, которым подвергся институт социального контроля, его механизмы, формы и методы. Такая коррекция регулятивных функций государства, когда из его ведения выведены обширные сферы общественной жизни, является одной из наиболее острых проблем преобразования нашего общественного уклада. Сущность преобразований в сфере социального контроля состоит в замене тотального всеобъемлющего контроля всех сфер жизни – от труда до потребления, от профессиональной подготовки до досуга – гибким сочетанием форм внешней (вертикальной субъект-объектной регуляции и горизонтальной субъект-субъектной регуляцией) и внутренней саморегуляции социального поведения, основанной, в частности, на выработке поведенческих стратегий. Страна вошла в область предельной свободы, где деконструкция внешнего контроля над личностью лишь отчасти компенсируется усилением ее внутреннего локуса контроля, происходит общее ослабление нормативности, уменьшение регулятивной дееспособности структур государственной власти, сопровождаемое слабостью формирующегося гражданского общества. Перестав быть “всеобщей казармой”, государство приблизилось к иной крайности – всеобщему хаосу, утратив четкость и непротиворечивость регулятивных функций; в результате стало достаточно проблематично поддерживать элементарные формы порядка вообще. Замещение жесткой нормативно-правовой регуляции поведения, осуществлявшейся ранее властными институтами под эгидой авторитета государства, новыми, более гибкими и опосредованными формами контроля и самоконтроля, основанными не на предписаниях, а на осознании и согласовании своих и чужих интересов, обернулось не ростом социальной активности в сочетании с ответственностью, т.е. развитием гражданского общества, а легитимацией и нормализацией прежде нелегитимных, в том числе даже и откровенно криминальных практик.

К тому же необходимо отметить, что у части общества – людей, считающих себя проигравшими в результате изменений последнего периода, накопилась значительная отрицательная энергия, направленная против постсоветских реформ, которые воспринимаются как одна из форм деструктивного развития, разрушающего легитимную в рамках отечественной социокультурной традиции ценностно-нормативную систему общества. В результате возникла устойчивая дихотомия, предполагающая выбор между свободой, редуцируемой к анархии, и безопасностью, воспринимаемой как авторитарный порядок.

В заключение упомянем о характере и направленности происходящих социокультурных изменений. Перемены в этой сфере, связанные с модернизацией нашего общества, традиционно более плавны, размыты, малозаметны, но в то же время – всеобъемлющи. Культура как регулятор социального поведения действует посредством утверждения в общественном и индивидуальном сознании агрегата общепринятых (конвенциональных) приоритетов, ценностей, норм, идеалов, символов, выступающих критериями определения эффективности поведенческих стратегий. По сравнению с системой общественных институтов, сконструированных под выполнение определенных функций и соответствующим образом структурированных, регулятивное воздействие культуры на социальные практики акторов гораздо тоньше и деликатнее. В период социальных трансформаций, и соответственно, в условиях дивергенции ценностно-нормативной системы, ни один из ее элементов не в состоянии более претендовать на универсальную нормативность. Происходит радикализация социокультурного хаоса, т.е. потерявшее конвенциальную природу социокультурное пространство характеризуется отменой многих табу, десакрализацией казавшихся незыблемыми авторитетов и идеалов, легкостью смены социальных антуражей. Оно наполняется причудливым переплетением реальных и химерических возможностей, миражами достижения легких денег, “примеркой на себя” новых, непривычных, но модных социальных ролей (политика, предпринимателя, бандита, банкира, брокера). Образно говоря, время перемен неизбежно продуцирует своих “наполеонов”, выхватывая их из массы по достаточно случайному принципу.

Ситуация нестабильности, парализующая регуляторные возможности институциональной системы, в то же время актуализирует компенсаторные социокультурные механизмы, обеспечивающие адекватность поведения. Социокультурное пространство в этот период оказывается пронизано разновекторными, хаотическими импульсами, но именно в переходные периоды в культуре и обществе открывается максимальная степень свободы для инноваций, конкурентного отбора, борьбы за будущее, за возможность перехода отдельных инновационных элементов в конвенциональную модальность.

В результате адаптации ценностно-нормативной сферы к изменившемуся жизненному миру идет процесс переосмысления жизненной и поведенческой стратегий, формируется новый свод правил (“приемлемо/неприемлемо”), берущий на себя эталонную роль в процессе саморегуляции. Задействованные при этом социокультурные механизмы, способствуя интериоризации во внутренний план нових “правил игры”, определяют систему показателей успешности применяемых стратегий. Так, например, данные опросов современной украинской молодежи показывают, что традиционный набор ресурсов для достижения жизненного успеха (успешная учеба, добросовестная работа, уважение окружающих) дополняется специфическими для сегодняшних условий средствами (“нужные” связи, принадлежность семьи к элите и т.п.)

Каковы же последствия происходящих социальных преобразований для работников морской отрасли?

Прежде всего, отметим расширение возможностей найма на суда под иностранным флагом, особенно, если иметь в виду масштабы и катастрофический характер разбазаривания отечественного флота. Соответственно расширяется социальная база для формирования мировоззрения “гражданина мира” с его преимуществами и недостатками.

Одновременно обостряются проблемы послерейсовой реадаптации для тех, кто возвращается после длительного отсутствия, так как “текучесть”, зыбкость прокламируемых ценностей откровенно сбивает с толку, порождая стигматы маргинализации.

Неизбежной оказывается также иррадиация коррупции, которая “стыдливо” существовала и в советские времена, но необыкновенно буйно разрослась в эпоху безвластья, особенно в системе взаимоотношений “море-берег”.

Возрастает влияние социальной индивидуализации на поведенческие и жизненные стратегии личности, выражающееся в несовпадении параметров социальных подсистем и индивидуальных ситуаций, что ведет к нарастанию социальной и психологической энтропии.

Такой прогрессивный в целом процесс, как компьютеризация отрасли, с одной стороны, обеспечивает снижение напряженности в экипажах судов, с другой, – способствует “уходу” в мир виртуального общения, “атомизации” и разобщенности, в результате чего происходит замещение реальных отношений общения суррогатными, усиливается процесс асинхронии психологических факторов, обеспечивающих выработку стратегий жизни личности, обусловленный тем, что операционная область сознания не справляется с нарастающим информационным потоком, характеризующимся высокой степенью неопределенности.

Существует немало проблем и в сфере морского образования. Масштабные разногласия между потребностями народного хозяйства в подготовке специалистов определенной квалификации и спектром профессиональной подготовки кадров, унаследованных отчасти от советских времен, в настоящее время только возросли. В полной мере это касается и подготовки специалистов для морской отрасли. Происходящее накопление “обманчивых имиджей” некогда престижных профессий, когда люди, получающие соответствующее образование, остаются невостребованными в профессиональном плане, в результате оборачивается серьезными и долговременными экономическими и нравственными потерями для общества.

Попытки разрешения противоречия между традиционными и инновационными подходами к формированию содержания профессионального образования далеко не всегда позволяют эффективно согласовать требования отраслевых образовательных стандартов профподготовки с общеличностным развитием. Успешность специалиста обеспечивается комплексом гражданских, нравственных, духовных и профессионально-значимых качеств, обусловленных современными требованиями, предъявляемыми к профессионалам. Содержание ценностно-смысловой сферы, направленность морально-нравственных ориентаций самым существенным образом влияют на уровень подготовленности к работе представителей экстремальных профессий, морских в том числе. Поэтому тревожной является наметившаяся тенденция к самоограничению познавательных интересов студентов утилитарным отношением к знаниям, модой на практицизм и узкую специализацию.

Не может также не тревожить “утечка мозгов”, когда лучшие в профессии стремятся самореализоваться за пределами своей страны и нередко преуспевают в трудоустройстве за рубежом. В какой-то мере – это естественная дань мировым интеграционным процессам, но, тем не менее, получается, что подготовка кадров для морских профессий “на экспорт” ведется без прямой компенсации для страны образовательных затрат.

Следует упомянуть и о проблеме неадаптированности “болонской системы” к специфике профессиональной подготовки специалистов для морской отрасли, и о проблемах несоответствия действующих в нашей стране и признанных в других морских странах образовательно-квалификационных уровней, о качестве и периодичности обновления профессиональных знаний и о многом другом. Однако нашу задачу мы видели в ином: предложить исследователям, занимающимся поиском решения этих проблем в практической плоскости, пищу для размышлений о том, как вписываются их поиски в общий контекст модернизационных преобразований на личностном и на макросоциальном уровнях.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34

Похожие:

Міністерство освіти І науки, молоді та спорту України iconМіністерство освіти та науки України
Украины, занимает ведущие позиции на рынке финансовых услуг. На начало 2007 года располагал более 1400 структурными подразделениями...

Міністерство освіти І науки, молоді та спорту України iconМіністерство освіти І науки автономної республіки крим центр розвитку...
Розвиток інноваційної культури суспільства: проблеми та перспективи / Матеріали IV науково-практичної конференції 26 червня 2009...

Міністерство освіти І науки, молоді та спорту України iconМіністерство освіти І науки автономної республіки крим центр розвитку...
Розвиток інноваційної культури суспільства: проблеми та перспективи / Матеріали IV науково-практичної конференції 26 червня 2009...

Міністерство освіти І науки, молоді та спорту України icon01 секретаріат
Закони, постанови інші акти Верховної Ради України та її комітетів І комісій. Укази, розпорядження Президента України. Постанови,...

Міністерство освіти І науки, молоді та спорту України iconПоложення про порядок оформлення та видачі збору за провадження деяких...
Керуючись Податковим Кодексом України від 02. 12. 2010 №2755-vi, ст. 26 Закону України «Про місцеве самоврядування в Україні» селищна...

Міністерство освіти І науки, молоді та спорту України iconРаспоряжением комитета по физической культуре, спорту и туризму Ленинградской области
«О физической культуре и спорте в Ленинградской области» и определяет порядок и критерии присвоения комитетом по физической культуре,...

Міністерство освіти І науки, молоді та спорту України iconДайджест горячие страницы украинской печати
«Голос України», «Урядовий кур`єр», «Українська літературна газета», «Дзеркало тижня», «Вечерний Харьков», «Факти», «Запорізька правда»,...

Міністерство освіти І науки, молоді та спорту України iconМинистр по физической культуре и спорту
«гто» отдела физической культуры, студенческого спорта и взаимодействия со спортивными федерациями министерства по физической культуре...

Міністерство освіти І науки, молоді та спорту України iconПрика з
России федерального статистического наблюдения за деятельностью учреждений по физической культуре и спорту» и письмом Минспорттуризма...

Міністерство освіти І науки, молоді та спорту України iconЧемпионат и первенство Московской области по ездовому спорту
Соревнования проводятся в соответствии с Правилами вида спорта «Ездовой спорт», утвержденными приказом Министерства спорта, туризма...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:


Все бланки и формы на filling-form.ru




При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
filling-form.ru

Поиск